— Ба-бах!
Рука дернулась назад, имитируя откат, а когда вернулась в исходное положение, то нечаянно коснулась плеча девушки. Гонората успела шлепнуть его по ладони, но придвинулась ближе, чтобы ему не приходилось так далеко тянуться.
— Но на этой стрельбе много не заработаешь, а война кончается. Генералом, вам, конечно, не стать…
Елень покосился на свои погоны, перегнулся к зеркалу, чтобы целиком обозреть себя, и в знак согласия кивнул головой.
— Вот я и спрашиваю: как вы думаете прокормить себя и семью?
— Кузнечным делом, — расцвел Елень, поняв наконец, о чем идет речь.
— Отец мой сызмальства в кузнице работал, и я тоже. У молота. Снизу подкладывается раскаленное железо, а сверху по нему…
Гонората успела удержать грозивший опуститься кулак Густлика и тем спасла фарфор от неминуемой гибели. И как-то так получилось, что они оказались совсем близко друг к другу.
— А чего жалеть это немецкое барахло! — проворчал Густлик, имея в виду посуду на столе.
Девушка отодвинулась и, гремя тарелками, стала собирать посуду, чтобы отнести ее на кухню.
— Неправда, она не немецкая, — проговорила Гонората с досадой. — Тарелки датские, графин польский, рюмки французские. Захочу — будет мое.
— Если уж брать, то черную машину, о которой вы тогда говорили, — заявил захмелевший слегка Елень и, не заметив, что девушка вышла с посудой на кухню, продолжал: — И вас — в эту машину…
Подвыпив, Густлик расхрабрился. Теперь он и сам удивлялся, как это минуту назад ему не хватило смелости и он, как никудышная собака зайца, упустил такой редкий случай. Именно никудышная, не то что Шарик…
Густлик встал, притопнул и, слегка покачиваясь, двинулся, улыбаясь, навстречу девушке. Гонората как раз выбежала из кухни, но вдруг с испуганным лицом метнулась к окну и тут же повернулась к Еленю:
— Немцы.
— Где немцы?
— Кругом. С винтовками.
Елень протянул руку за автоматом.
— Не трогай! — крикнула ему девушка и топнула ногой.
Она налила черный кофе в бокал из-под вина:
— Пей!
Елень послушно осушил один и вслед за ним второй бокал.
Гонората тем временем притащила из кухни полное ведро воды.
— Подставляй голову, ниже.
Густлик, не прекословя, наклонился, и она вылила ему на голову и плечи целое ведро.
— Немцы вернулись, — подавая полотенце, прошептала она.
Елень сразу же протрезвел. Вытирая на ходу лицо, он подскочил к одному окну, к другому.
— Третий выход есть?
— Нет.
— А в гараж?
— В гараж есть, но снаружи ворота заперты.
— Где та железяка, которой был закрыт подвал?
— Вон, — показала девушка в сторону камина.
— Давай веревку, покрепче и подлиннее.
Елень принялся срывать старинные сабли и пистолеты, развешанные на колоннах, подпирающих лестницу, а потом, вытащив из угла трофейные немецкие автоматы, стал их развешивать на освободившиеся места.
Гонората принесла большой моток бельевой веревки и, с ходу разгадав замысел плютонового, принялась помогать ему проталкивать веревку через спусковые скобы.
За те несколько минут, что прошли с момента, когда Гонората заметила немцев, через парк к вилле подошел взвод солдат — передовой отряд пехотного полка ударной группы генерала Штейнера.
Сосредоточив севернее канала Гогенцоллерн, называемого теперь Хафель-канал, 7-ю танковую и 25-ю пехотную дивизии, а также с десяток собранных по тылам батальонов, Штейнер нанес внезапный удар во фланг 1-го Белорусского фронта. Гитлер приказал генералу пробиваться к Берлину. Наткнувшись на поляков, на передовые отряды 1-й армии Войска Польского, немцы с ходу отбросили их численным и огромным огневым превосходством и продолжали продвигаться на юг.
Хорошо вооруженный и отдохнувший взвод четко выполнял команды унтер-офицеров. Две группы прикрытия заняли позиции за толстыми стволами деревьев, готовые к ведению огня, а передовое отделение приближалось к дому. Дозорные подскочили уже к самым дверям, подергали за ручки, а один из них загрохал прикладом.
— Кто там? — спросил изнутри по-немецки испуганно и неуверенно мужской голос.
— Вермахт. Открывай!
— Погоди, я больной, момент, — простонал в ответ Густлик и шепотом проворчал: — Постойте, черт вас подери, я покажу вам, какой я больной.
На цыпочках он побежал вслед за Гоноратой, открывавшей двери из комнаты в гараж. Здесь дремал в полутьме большой черный лимузин. Свет, пробивавшийся сквозь запыленные оконца над воротами, играл на треугольном генеральском флажке, на котором орел с распростертыми крыльями сжимал в когтях свастику. В материю, чтоб не обвисала по краям, вшита была тонкая проволока.