Пробегая мимо черного «мерседеса», он опустил глаза, чтобы не смотреть на свои солнечные часы. Возле дверцы в песке вспыхнуло что-то красное. С разбега он проскочил еще шагов десять, прежде чем заставил себя остановиться, а потом и вернуться. Елень торопливо сгреб это красное пятно вместе с песком и поднес к лицу, чтобы лучше рассмотреть: в глазах у него стоял туман. Да, это была лента. Лента из косы Гонораты. Очевидно, она потерялась, когда он посылал девушку за подмогой.
Страх в груди кричал ему, зачем он вернулся и почему стоит, когда дорога каждая секунда, а Густлик все стоял и смотрел на ленту, красную ленту из девичьей косы. Он смотал ее на палец, спрятал в карман на груди, застегнул его на пуговицу и прихлопнул.
Теперь у него опять было много времени. Он повернулся и стал карабкаться обратно по скату. В ячейках выкопал лопатой ниши и уложил в них рядком гранаты: удобнее будет отсюда доставать, чем из сумки.
Поле впереди все еще было пустынно. Авиация продолжала бомбить и штурмовать лес километрах в двух-трех от канала. Густлик присел и некоторое время точил о камень край лопатки. Металл гудел, словно коса на оселке, даже позванивал похоже и начинал блестеть на острие. Густлик попробовал его на коже большого пальца. В рукопашном бою и саперная лопатка — вещь не лишняя. Любой пехотинец, которому доводилось драться в рукопашном бою, знает об этом и таким оружием не пренебрегает.
Все это время то справа, то слева постукивали редкие бесприцельные пулеметные очереди, а теперь вдруг стихли. Елень бросил взгляд на тень от флажка и черту — истекшие минуты раздвинули угол между ними на ширину трех пальцев, — а потом осторожно выглянул из окопа.
Все еще ничего не было видно, но в лесу загудел и тут же стих мотор. Кто-то крикнул. Снова заработал мотор.
Из-за деревьев молча высыпалась длинная цепь. Продвигалась она быстро, но на бег не переходила. За ней на расстоянии двух десятков метров — вторая. Немцы шли прямо на Еленя, справа и слева, широким фронтом в сторону канала.
«Надо было вовремя бежать…»
Он застегнулся на все пуговицы, одернул мундир, поправил воротничок, взвел затвор автомата и, набрав полные легкие воздуха, крикнул вдруг во весь голос по-немецки:
— Рота, стой!
Ближайшие в цепи заколебались. Двое приостановились, и в этот момент Елень открыл огонь. Короткими прицельными очередями он скосил обоих, а нескольких прижал к земле.
Но цепь не остановилась. Наоборот, солдаты перешли на бег, загибая оба фланга.
В то же время со стороны леса ударили минометы. Несколько мин легло на поле, одна взорвалась на краю рва. Немцы определили направление, и пули часто засвистели над окопом Густлика.
Елень метнул три гранаты, согнулся и огромными прыжками перескочил во вторую ячейку.
Этих нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы немцы подошли на расстояние одного броска. Одновременно с первой очередью Густлика они метнули гранаты и бросились в атаку.
Он ответил им двумя последними гранатами, потом прижал встающих огнем автомата, и тут вдруг затвор остановился. Молниеносно оттянутый назад, он сухо щелкнул и во второй раз. Елень проверил диск — там не было ни одного патрона. Он отложил автомат в сторону и, изо всех сил сжав в руках саперную лопатку, присел на песок.
Когда первый из атакующих показался на фоне неба, Густлик ударил его острием в колено, и тот покатился на дно рва.
Это заметил его сосед по цепи, повернулся и побежал в сторону окопа, стреляя с бедра. Пули все ниже клевали торфянистый скат. Комья земли брызгали в стороны. Елень закрыл глаза и заслонил голову саперной лопаткой.
18. На выручку
На территории бывшего концентрационного лагеря в Крейцбурге после объявления боевой тревоги началась лихорадочная подготовка к отражению вражеской атаки. Санитарные машины укрывались в безопасных местах, разведчики установили несколько ручных пулеметов в окнах второго этажа фабричного здания, убранные было заграждения из колючей проволоки вновь были установлены у входа так, что в воротах осталась лишь узкая извилистая дорожка.
Все это заняло не более четверти часа. Затем над залитым солнечными лучами лагерем опустилась не нарушаемая ни единым звуком тишина и, по мере того как одна за другой текли минуты, начало становиться даже скучновато. Артиллерийский огонь, отзвуки которого доносились с востока, утих, и казалось, что артиллерия застыла на одном месте, не передвигаясь, как прежде, к югу. Похоже было, что немецкий клин, о котором говорилось в приказе генерала, натолкнулся на более прочную, чем он сам, преграду и уже не мог продвигаться вперед.