— И почему это так? — Огонек заговорила с Константином, как только они уселись. — Нет никого — сердце болит; а когда есть кто — еще сильнее болит.
— Потому что свет устроен глупо, — заявил Вихура.
— На то и сердце, чтобы иногда болело, — ответил Константин.
— Сколько времени? — забеспокоилась Огонек.
— Без пятнадцати двенадцать, — поспешил с ответом Юзек.
— Через четверть часа полночь, — дополнил Зубрык.
— Должны бы уже…
— Что должны, то сделают, — резко перебил девушку Лажевский и, взглянув на нее, добавил: — Ну что ты? Совсем как моя сестра. — Он внезапно замолчал и отвернулся, потому что воспоминание причинило ему боль.
— Самый близкий на свете, — вытирая слезы, прошептала Маруся Константину. — Если целым выйдет из-под земли, я в свою деревню не вернусь, останусь с ним навсегда. Только бы…
— Нет причин нервничать, — произнес Шавелло и сменил тему разговора, чтобы быстрее шло время: — Вот мы с Юзефом тоже в Старе-Свенцаны не вернемся. Судьба, как говорится, историческая. Были на одной границе, а теперь на другой надо селиться. Его пять, мои пять и еще пять за Крест Храбрых. Всего вместе пятнадцать гектаров под пашню, а если бы еще мельницу, хотя бы небольшую… Только такой воды, как у нас, и леса такого нигде на свете больше нет.
На лестничной клетке затопали сапоги бегущих солдат. Вихура выскочил посмотреть.
— Привет, жестянщик, — придержал он за руку одного с катушкой кабеля за спиной. — Куда?
— Пусти, — рванулся телефонист, но, увидев капральские нашивки, сказал: — На крышу тянем, для Старика.
Он бросился вверх по лестнице и успел как раз вовремя, чтобы не получить нагоняя от командира отделения.
— Осталась одна минута, — говорил в это время командир полка, глядя на часы. — Сложные маневры редко удаются. — Он слегка вздохнул.
— Бригада, — приказал в трубку полковник-артиллерист, — доложить о готовности.
В телефонной трубке слышалось журчание отвечающего ему голоса, а рядом пехотинец, глядя в бинокль, говорил:
— Трудно, конечно, но должны начинать сами.
В кругу стекол с черточками и крестиками делений в тысячных долях он видел освещенные блеском пожара руины домов и остатки станционного строения. От большой вывески сохранилась лишь часть, с четкими черными буквами на белом фоне. Два или три раза он перечитал эту покалеченную надпись: «Метро».
Итак, они не дошли. И нельзя предъявить им за это никаких претензий. Он ведь знал, что план составлялся в расчете на невероятность. Пора уже открывать огонь. Артиллерист напрасно тянет.
Черные прямоугольники станционных выходов вдруг осветились, разрыв изверг из них клубы пыли и дыма, как из кратера вулкана.
— Дошли, — радостно прошептал он.
На наблюдательный пункт долетел протяжный грохот разрыва, и пришлось кричать во весь голос:
— Начинай!
— Бригада, залпом, огонь! — приказал артиллерист в трубку.
Раздались звучные выстрелы, будто падали на железные весы картофелины из разорванного мешка, а минуту спустя площадь вокруг вокзала покрылась вспышками и раскаты разрывов переросли в непрерывный гул.
На первом этаже не видели вспышки, но, как только дрогнула земля и в лучах светильника закружилась пыль, все бросились к окнам. Вихура и младший Шавелло принялись торопливо долбить ломами потрескавшиеся кирпичи. Не прошло и минуты, как они бросили свой инструмент и, тяжело дыша, отступили к стене. Замурованные еще минуту назад, окна стали теперь воротами для атаки штурмовой группы.
Солдаты стояли тесно прижавшись друг к другу, с оружием в руках, готовые по первому знаку броситься вперед.
Зубрык вытирал потное лицо и шею полотенцем, которое достал из кармана.
— Есть? — спросил он Вихуру, дополняя слова жестом.
Капрал достал из кармана плоскую фляжку и протянул ему, не поворачивая головы. Фельдшер дрожащими пальцами открутил пробку.
— Что делать, черт возьми, — признался он, — если я не люблю выстрелов, просто не выношу их. — Запрокинув назад голову, он отхлебнул из фляжки порядочное количество содержимого.
Старший Шавелло был среди них самым спокойным и только вполголоса читал молитву:
— Пресвятая дева, отец небесный, позволь сегодня о милосердии просить…
Лажевский, стоя у самого отверстия, докуривал папиросу, прятал огонек в ладонь и с сочувствием смотрел на сержанта.
Маруся со своего места в конце шеренги протиснулась вперед, чтобы спросить подхорунжего:
— Сначала был взрыв, а артиллерия потом?