Тот, из армейской газеты, был варшавянин и называл улицы, по которым ехал грузовик, из чего Томаш узнал, что они миновали Иерусалимские аллеи, свернули на Познаньскую улицу, потом на Новогродзкую и одновременно с визгом тормозов остановились у здания, оставшегося неповрежденным и называвшегося, как девушка, — Рома.
Из первой машины выскочили четверо, и среди них худой полковник, замполит самого командующего армией. Из грузовика высыпали молодые офицеры, подофицеры и солдаты, а за ними Томаш со своим вещмешком.
Часовые, милиционеры и гражданские с красными повязками у входа их спросили:
— Граждане! Товарищи! Вы куда?
— Делегация Первой армии на сессию Крайовой Рады Народовой, — отвечал полковник.
За полковником гуськом вошли в вестибюль остальные и стали подниматься по ступенькам, накрытым красным ковром.
— Гражданин… — догнал Томаша милиционер и хлопнул по вещмешку. — С этим в зал нельзя.
— Я в сторонке встану и у ноги поставлю…
Черешняк энергично сопротивлялся, но часовые тоже были настойчивы и дотянули его до гардероба.
— Никто у вас ничего не отнимает. Получите номерок, а по нему заберете свой вещмешок обратно…
Он недоверчиво осмотрел металлический кружок с цифрами. Он не хотел расставаться со своим добром, но у него уже взяли вещмешок, повесили на крючок, как зарезанного поросенка — черенок топора торчал из мешка, словно окоченевшая нога.
Из зала доносились аплодисменты, шум, а потом вдруг все стихло и стал слышен только один голос.
— Вы уже опоздали, гражданин, — торопил Томаша часовой.
Черешняк успокаивающе кивнул головой: мол, собрание не танк, чтобы его не догнать, — и двинулся по ступенькам. На мягком ворсистом ковре виднелись пыльные следы от сапог прошедшей по нему солдатской делегации. По этой дорожке Томаш дошел до бокового входа, а потом ему осталось пройти всего пять метров по «открытой местности». Он быстро преодолел последний отрезок, пригнувшись, как под огнем, и остановился, выпрямившись на левом фланге шеренги делегатов, смотревших в зал.
— На руинах Берлина, — говорил полковник с высокой трибуны, — рядом с победными Красными знаменами развеваются и наши. В боях от Вислы до Берлина мы нанесли врагу тяжелый урон: он потерял убитыми 55 тысяч солдат и офицеров, взято в плен 28 тысяч, уничтожено танков 106, захвачено 98, уничтожено орудий 763, захвачено 652…
С нескрываемой гордостью слушали эти слова делегаты разных родов войск, всех соединений Первой армии, сидевшие и стоявшие в выбеленных солнцем и дождем мундирах, в тяжелых сапогах, в почерневших фуражках, со следами войны на лице.
— Мы были и остаемся мечом польской демократии. Первая армия никогда не подведет!
Делегаты в одном порыве поднялись с мест, стали аплодировать и кричать во весь голос:
— Да здравствует армия!..
Какая-то женщина подбежала, поднесла летчику нарциссы, за ней двинулись другие.
Томаш пожимал кому-то руки, а сам смотрел в зал: ему показалось, что он видит человека, очень похожего на отца.
И действительно, из толпы вынырнул человек, который показался Томашу похожим на старого Черешняка. Вблизи он был меньше похож, потому что был по-праздничному одет — в темном костюме и при галстуке, но это был он, его отец. Он протянул к сыну руки. Они крепко обнялись, с минуту молчали, а потом первым заговорил отец, стараясь придать голосу строгий тон:
— Что ты тут делаешь, Томек? В отпуске или как?
— Я делегат, вместе с заместителем командующего армией.
— Значит, тебя выбрали?
— Да, меня. А вы как здесь?..
— Тоже делегат. То есть депутат. С отцом твоего командира, — показал он на Станислава Коса, который махал им рукой над головами остальных, пытаясь подойти поближе.
— И что вы тут делаете? — не мог оправиться от удивления Томаш.
— Управляю, — ответил старик.
— Чем?
— Польшей, — сказал он и, чувствуя необходимость более подробно объяснить обстановку, добавил: — Не один, конечно. Вместе с другими.
Это было невероятно. Чтобы из деревни, да какая там деревня — фольварк! — выбирали управлять или включали в состав армейской делегации! Новое было время, совсем другое чем раньше. Потом сын спросил, понизив голос:
— Плютоновый привел корову?
Старик чуть кивнул, и лицо его просияло в улыбке.