Павлов отсоединил контакты, продолжая насвистывать, и наклонившийся над ним Густлик, вытирая пот со лба, подал ему ножницы. Перерезанный провод начал извиваться, как раненая змея.
— Вперед! — прозвучала команда.
Танк выехал из ворот на небольшой круглый двор. Башня медленно сделала полный оборот. Перископы внимательно обследовали форт.
— С машины, — приказал Янек. — Густлик, к орудию.
— Осталось двадцать семь минут, — сказал Павлов. — Если судьба нам не поможет…
— Судьба или Шарик, — перебил его Янек и, достав из кармана пилотку немецкого майора, дал Шарику понюхать.
Саакашвили и Вихура тем временем подошли к металлическим, покрашенным масляной краской воротам — их несколько зеленело в стене форта. Скрипнули петли тяжелых створок. Внутри танкисты увидели сотни, а может, тысячи наставленных под самый потолок ящиков с тротилом.
Саакашвили протиснулся по узкому проходу в середину, посветил фонариком. За первым казематом находились второй и третий склады, также набитые взрывчаткой до самого верха. Григорию стало страшно, он вернулся и, учащенно дыша, сказал Вихуре:
— Там еще раз в сто больше, чем здесь…
— Что ты волнуешься? — перебил его Вихура. — На нас с тобой по четверть кило — и то много. Тысяча или сто тысяч тонн здесь, это все равно.
— Ищи, Шарик, — подталкивал Янек овчарку.
Собака обежала склад, обнюхав ящики, и вернулась.
— Не было здесь этой сволочи? Не было?
Шарик пролаял, что должно было означать, что нет, не уловил он запаха, шедшего от немецкой пилотки.
— Ты думаешь, что сам майор закладывал детонатор? — спросил Вихура.
— Он себе руку повредил. Думаю, что когда устанавливал взрыватель.
— А если нет? Он мог иметь помощников. Одни простыни вывесили, но были и такие, которые собственной головы, набитой Гитлером бешенством и злобой, не жалели.
— Не морочь голову. Нужно было остаться.
— Тут сто таких складов, как этот, — заговорил Григорий.
— Тебе бы пришлось обследовать каждый за пятнадцать секунд, чтобы найти взрыватель, и осталось бы две минуты на разминирование.
— Янек! — крикнул Павлов, который до этого не отходил от танка, а внимательно изучал двор форта.
— Я! — Кос подбежал вместе с Шариком.
— Немцы любят порядок и запасы…
— Да. По-ихнему орднунг и форрэтэ… — подтвердил Кос.
— Думаешь, весной они готовили топливо на зиму?
Саакашвили раздавил большой кусок кокса, и он резко треснул под ногой.
— Нет. Тем более под конец войны. Понимаю, — сказал Янек.
Он сделал несколько шагов, глядя под ноги — повсюду куски кокса размерами с грецкий орех, но перед низкими металлическими дверками их было больше, чем где-либо.
— Закрыты.
— Погоди. — Вихура подошел и плечом отодвинул командира.
Говорить было некогда, поэтому, ни о чем не спрашивая, он достал из-за голенища тонкую ножовку и ловко начал перепиливать скобу.
— Хорошую сталь они пускали на танки, — заметил он, через минуту открывая дверки. — А это черт знает что.
— Стоп, — остановил Павлов Янека. — Теперь сапер вперед.
Светя фонариками, они один за другим пошли вниз. Под ногами хрустели кусочки кокса. Сразу за первой площадкой на ступеньке лежал пистолет, покрытый пылью и паутиной, но с первого же взгляда можно было заметить, что это оружие бельгийского производства, с массивной рукояткой, вмещающей магазин с шестнадцатью патронами.
— Чур, мой, — сказал Вихура и, наклонившись, выдвинулся вперед.
Григорий, который шел последним, оказался, однако, более быстрым: он успел схватить Франека за руку и завернуть ее ему за спину.
— Ты чего? Пусти…
— Вири! — крикнул Григорий по-грузински.
— Что «вири»?
— По-польски значит «осел», — пояснил Саакашвили. — У тебя что, пальцы лишние?
— За угол! — приказал Павлов.
Когда танкисты отошли, сапер встал на колени и, слегка насвистывая, накинул петлю из тонкого шнурка на ствол. Потом из-за изгиба стены дернул шнур, и на ступеньках загремел короткий взрыв.
Капитан поднял отброшенный взрывом пистолет, осмотрел его и подал Вихуре. Капрал непроизвольно отдернул руку.
— Бери. Теперь не страшно. Кажется, не поврежден.
Они спустились по лестнице еще на одну площадку, откуда узкий подземный коридор разветвлялся в нескольких направлениях. Глиняный пол был чисто выметен, и кокса нигде не было видно.