Так в лагере в различных занятиях прошло, наверное, дня три. И вот однажды, это было после обеда, Кос, который обо всем узнавал первым, прибежал и сообщил своему экипажу:
— Машина отправляется в Майданек. Тот самый грузовик, что кухню возит. Кто хочет, может поехать посмотреть.
— Не хочется, — ответил Семенов. — Насмотрелся один раз такого, потом два дня даже есть не мог.
— А мне бы хотелось там побывать… И на кладбище на обратном пути заглянуть можно… Раз не хотите, можете оставаться…
— Ладно, едем все вместе. Один не поедешь.
Поехали. Проволочное ограждение. Провода. На них белые таблицы с надписями по-немецки, с нарисованными черепами и скрещенными костями. За проволочными ограждениями — длинные низкие бараки, грязные и вонючие. Здесь же огромные склады с грудами человеческих волос, очков, кукол.
Самое страшное здесь — куклы. Одни изящные, в аккуратно сшитых платьицах, с приклеенными ресницами; другие просто тряпичные, с лицом, нарисованным углем. На самом верху кучи — плюшевый мишка без правой лапы и с одним глазом-бусинкой. Эти куклы были страшнее печей, в которых жгли трупы.
Танкисты молча ходили по территории концлагеря. Слова и разговоры казались здесь неуместными.
Если бы сейчас кто-нибудь незнакомый посмотрел на Янека, то не догадался бы, что это солдат, в документах которого было записано, что ему восемнадцать лет, и тем более не догадался бы о том, что этому парню на самом деле всего шестнадцать.
Елень сжал свои огромные руки в кулаки, так что даже пальцы побелели. Григорий что-то шептал по-грузински, а Василий прищурил левый глаз, и его взгляд стал темным, как облачная ночь.
Около лагерной канцелярии они встретили человека в полосатой, в заплатах, одежде узника, с номером на ней.
— Вы здесь были? — спросил Янек.
— Был.
— Многих людей знали?
— Многих, но в основном только по номерам, редко по фамилии.
Янек больше ни о чем не стал спрашивать. Они вернулись к воротам. Еще издали услышали тоскливый вой — это Шарик, привязанный за ошейник к кабине грузовика, выражал неудовольствие и беспокойство, наверное, чувствовал в воздухе запах смерти.
Взобравшись в кузов машины, они увидели в углу повара, капрала Лободзкого. Сюда он ехал в кабине, а сейчас вышел из лагеря раньше других и теперь, сидя под брезентом, отвернувшись, плакал.
— Что с тобой? — спросил Елень.
— Оставь, — ефрейтор из мотопехоты потянул Густлика за рукав. — Он ведь из Люблина. Нашел здесь пустой дом. Даже не пустой, а хуже: чужие люди в нем живут. А его семьи нет больше. Их, наверно, забрали и прямо сюда…
Грузовик тронулся и покатил по ровному шоссе к городу. И чем дальше они отъезжали от ограждения из колючей проволоки, тем, казалось, больше солнца попадало под брезентовый верх кузова, тем энергичнее и смелей трепал его ветер. В Люблине уже привыкли к присутствию воинских частей, но и сейчас жители все так же горячо приветствовали воинов, махали рукой проезжавшему грузовику с солдатами. Некоторые, правда, проходили мимо с равнодушным видом, озабоченные своими делами.
Город был невелик, вскоре он остался позади. Машина свернула на полевую дорогу, ведущую к фольварку, вокруг которого в рощицах и зарослях кустарника стояли танки.
Проехали светло-зеленую березовую рощу, подступавшую прямо к дороге. В этот момент Елень спросил:
— Ну как, вылезаем? Это уже здесь…
— Не стоит, — отрицательно покрутил головой Кос.
— Ты же хотел!.. — удивился Густлик.
Как всегда, распорядился Василий. Он энергично постучал по железной крыше кабины. Шофер притормозил, остановился, и Семенов подал команду:
— Экипаж, из машины!
Спрыгнули все — четыре танкиста и Шарик. Грузовик покатил дальше, а они пошли по тропинке вдоль опушки березняка в ту сторону, где виднелась невысокая каменная стена с открытыми сейчас железными воротами. Навстречу им вышел сгорбленный человек в спецовке, вымазанной в глине.
— Вы к кому?
— А ты кто? — спросил его тоже не очень любезно Елень.
— Я могильщик, — ответил тот, сменив тон.
— Мы к тем, кто похоронен здесь в сентябре тридцать девятого…
— А, так это просто, прямо вот по аллейке. Нигде сворачивать не надо, пойдете прямо посредине до самого конца кладбища. Они там в два ряда под стеной лежат, на песочке.
Могильщик бросил взгляд на Шарика, который прыжками выскочил из березовой рощицы, подбежал к танкистам и стал ласкаться.