Однако все было тихо. Он вошел в лес и, укрывшись в тени, положил девушку на траву. Только теперь он увидел, что ее гимнастерка над правой ключицей была мокрой и черной от крови. Он разрезал ткань ножом, достал из кармана индивидуальный пакет, разорвал его и перевязал Марусю.
— Больно, — прошептала она, открывая глаза. — Это ты, Янек? Хорошо, что он в тебя не попал.
— Зачем ты выбежала?
— Я знала, что он стреляет. Убил бы тебя. Жалко такого младшего сержанта. Как это по-польски? Капрал?.. — прерывисто и с трудом дыша говорила она. — Как ты меня вынес?
— Лучше не разговаривай. Наверное, легкое прострелено, — он прижал палец к губам. — Сейчас понесу тебя дальше, поищем перевязочный пункт.
Из кустов выскочил Шарик с небольшим куском ткани в зубах. Он сел на задние лапы и, царапая когтями по сапогу Коса, поднял морду вверх. Янек взял у него из зубов бело-голубую повязку, на которой готическими буквами было напечатано: «Герман Геринг».
Маруся лежала на траве и молча наблюдала за всем этим. Только когда Янек повернулся к собаке, она увидела: за спиной у него висит снайперская винтовка.
— Ты его снял?
Янек кивнул головой.
— Вдвоем — я и Шарик. Если бы не он… Да ты не разговаривай, молчи.
Он нагнулся, поднял ее. Правую руку она осторожно прижала к себе, а левой обняла его за шею. Через ткань комбинезона, пахнущую машинным маслом, она слышала, как бьется его сердце.
— Куда несешь, далеко?
— Пока сил хватит.
Из зарослей кустарника он вышел на лесную дорогу и остановился перевести дыхание. Ему повезло: со стороны передовой послышался шум мотора и вскоре из-за поворота выскочил грузовик студебеккер. Машина резко затормозила около Янека, подняв клубы густой пыли. Из окна кабины выглянул Вихура, «король казахстанских дорог».
— Кос, ты что тут делаешь?
— Девушка ранена, снайпер в нее стрелял.
— Давай ее в кабину. Заходи с той стороны.
Вихура открыл дверцу, и Янек, взобравшись на ступеньку, осторожно опустил Марусю на сиденье, положив ее голову на колени шоферу.
— Побыстрее отвези ее в госпиталь.
— Ясно, отвезу, но только с одним условием. Скажи мне наконец, что там было в Сельцах, когда ты отремонтировал машину.
— Не валяй дурака. Заткнул шарфом выхлопную трубу.
— А потом?
— А потом собака его вытащила.
— Черт возьми, ловкий фокус. Ну поеду дальше, опять за снарядами лечу.
Девушка прислушивалась к разговору на чужом языке. Она лежала, подогнув ноги, и несмело улыбалась Косу.
— Дай мне свою полевую почту.
Он поспешно нацарапал на листке бумаги свой адрес и сунул ей в карман брюк.
— Поезжайте же, надо спешить.
— Я тебе напишу. Ты ответишь?
Он кивнул головой, пожал ее руку и, соскочив с подножки, захлопнул дверцу.
Студебеккер двинулся медленно, осторожно объезжая выбоины. Янек еще несколько минут смотрел на тучу пыли, которая тянулась за ним, и подумал: «Надо бы написать Ефиму Семенычу, уже, наверно, два месяца, как последнее письмо отправил».
Он стоял на краю дороги и, глядя вслед грузовику, радовался не тому, что сам уцелел, а тому, что спас девушку и что она ему, возможно, напишет. Солдат на фронте, у которого нет дома и который не получает писем, беднее других. В каждом солдате живет потребность в теплом слове, тоска по человеку, о котором можно было бы думать в трудные минуты.
Только сейчас Янек почувствовал, как устал, и опустился на землю. Чтобы как-то оправдать свое бездействие, он начал вырезать на прикладе винтовки новую зарубку, похожую на предыдущие. Пересчитал их, дотрагиваясь до каждой пальцем. Всего их теперь было десять. Послюнявил большой палец, опустил его в пыль и замазал последнюю зарубку, чтобы она не выглядела такой свежей и не отличалась от других.
Шарик лежал рядом, открыв пасть, тяжело дышал и с интересом наблюдал, что делает хозяин. Он несказанно обрадовался, когда Янек отложил в сторону винтовку и расцеловал его кудлатую морду.
Потом они наконец собрались. Янек забросил за спину вещмешок с радиостанцией, и быстрым шагом, без всяких приключений оба добрались до своего танка, стоявшего в лесу в окопе.
— Тебя только за смертью посылать, — проворчал Саакашвили. — У нас уже все готово, танк как новый. Монтируй скорее свой ящик.
Густлик и Василий сидели в стороне, шагах в двух, прислонившись спиной к стволу дерева. Янек только сейчас рассмотрел, как они изменились за полдня, пока он их не видел. Они стали совсем другими людьми, не похожими на тех, которых он знал еще два дня назад. И не в том дело, что глаза у них покраснели от пыли и огня, сами они похудели и осунулись. Ему трудно было объяснить, в чем заключалась эта перемена. Может быть, появились какие-то новые, мелкие, почти невидимые, но тем не менее красноречивые морщинки. Жизнь оставляет свой след на лицах. А война делает это особенно острым резцом. Каждый день сражения равняется, пожалуй, многим неделям и даже месяцам мирной жизни.