Войдя в кабинет, Маня открыла рот в прямом смысле, разглядывая красоту. Ну, все блестит, горит прямо! Стол словно зеркало, все-все отражает, до крошечных подробностей, окна большущие. А за столом (кстати, длинным) сидит мужик – здоровый, как гора, с бычьими и недобрыми глазами, густыми бровями, сведенными к переносице. Маня поняла, что не нравится ему. Ну и пусть, ей с ним не крестить детей. Она подошла ближе и бойко начала:
– Здрасте, гражданин начальник. (Невежливый, не поздоровался.) Можно сесть? (Разрешил кивком, вот же невоспитанный.) – Она уселась на стул, выпрямив спину. – Артюхина Маня… в смысле Мария Артюхина. Живу по соседству, как раз напротив, с Елагиными, которые оба сразу умерли. В смысле Русика пристрелили, а Верка… Никто так и не знает, чего она дуба дала, от страха, думаю. Так вот, гражданин начальник, я видела, кто к ним приходил в тот вечер. Вышла я покурить в одиннадцать часов…
– Стоп, – наконец заговорил человек-гора. – Этим делом занимается следователь Терехов, вам к нему.
Уважительный мужчина, на «вы» обратился, и Маня подобрела, хотя она и так добрая, просто невезучая, всем вокруг везет, а ее везение обходит десятой дорогой. Она положила руки на стол, грудью навалилась на них и доверительно поведала:
– Так этот… который туда приходил… в смысле к Елагиным… он же из следаков. Да. Чего ж я к ним пойду, чтобы меня потом… – И она выразительно покрутила рукой в воздухе, обозначая нечто непонятное, затем приняла прежнюю позу и улыбнулась на всякий случай. – Так вот, вышла я покурить в одиннадцать ночи, стою на крыльце, а тут он крадется. Потом позвонил Верке…
– Откуда вы знаете, что неизвестный звонил Вере?
– Так она ж сразу выскочила, значит, ей сообщил, что прибыл. И почему неизвестный? Он же часто туда ходил… с Русиком дружил… – И добавила тихо, поигрывая бровями: – И с женой Русика очень дружил.
– У друга Руслана Елагина был роман с его женой?
– Хм! Я, конечно, всего такого не видела…
– Но намекаете.
– Да патамушта! – рявкнула Маня, не меняя позы.
Да, вот так взяла и наехала на мрачного типа, у которого рожа никакой приятностью не обладает, она к нему со всей душой, чтобы поговорить, а он нахохлился, как сыч. Наехала по привычке, в этой жизни не отгавкаешься, тебя в порошок сотрут такие сытые морды, а то и похуже харей. Правило есть: сразу предпочтительно ставить на место, вот так гавкнешь, и понимает человек, что вести себя надо прилично. Находясь еще в состоянии нервозности, Маня продолжила чеканить короткими фразами, чтобы усвоил, какая она строгая:
– Видела, как они целовались. Взасос. В уголке двора. Где никто не увидит. А я видела. В щелочку смотрела. И имя у этого… вашего… Может, он и не ваш, но от Русика слышала, будто он то ли следак, то ли еще кто… – Наконец выдохлась. – Короче, вертится среди ментов. Мент он, мент.
– Доказательства какие?
– Во даете, гражданин начальник. Ну, какие доказательства? Просто видела, и все. Пришел в одиннадцать… Ну, может, самое начало двенадцатого. И долго в доме был. Я выкурила сигарету… обычно я с фильтром курю… Потом постояла, воздухом подышала и вторую выкурила. А потом ушла домой.
– Почему сразу не дала показания?
– Так ведь утром двадцать пятого октября я поехала к подружке, а она живет в соседнем городе. Ногу сломала, живет одна, я помогала ей. Приехала, а тут соседи новость мне, мол, Руслана нашли застреленного, а Верку на полу скончавшейся. Думала-думала я и решила помочь органам, пришла вот сама. Виновный должен быть наказан, вот такое мое мнение.
– Имя и фамилия мента.
В эту секунду вошла Ольга Коноплева, она единственная позволяла себе врываться беспардонно к весьма нелюбезному начальнику, не поддаваясь взысканиям и вызывая недоумение у подчиненных – за какие заслуги ей столько позволено?
– Так это… фамилии не знаю, а имя… Феликс. Его так Руслан и Верка называли. Он, то есть друг ихний – Феликс, пришел к ним тогда ночью… то есть двадцать четвертого октября.
Павел завел мотор, выезжая со двора, спросил:
– И что ты по сему поводу думаешь?