Каминный зал в золотистых тонах компактный, камин для настроения, а не для отопления, хотя тепло распространяется нормально, даже парочку комнат на верхнем этаже отапливает. Эдуард вошел, Рима полулежала в кресле перед камином, где гудели горящие головешки, она любительница смотреть на языки пламени. Он снял пиджак, небрежно кинул его на небольшой диван у стены, начал расстегивать пуговицы на рукавах, одновременно спросил:
– Рима, зачем ты привечаешь эту… как ее… Ольгу?
– Чем она тебе не нравится?
– А черт ее знает… Что-то в ней есть отталкивающее, улыбка у нее стервячья от слова «стерва», хотя…
На минуту он вышел, вернулся с бутылкой вина и двумя бокалами, придвинул изящный столик к креслу Римы, поставил на него бокалы, а с бутылкой уселся на шкуру перед камином.
– Хотя на стерву она не тянет, а на нечто бездарное и неуместное, – открывая бутылку штопором, произнес Эдуард. – Тебе налить? Наливаю…
Рима кивнула, взяла бокал с темно-красным вином, рассматривая потеки на стекле, сказала невыразительным тоном:
– Обычная серая мышь, которая хотела стать хищным стервятником, да умишка не хватило. Но виноваты все вокруг, только не она, почему виноваты – не может объяснить, впрочем, мне неинтересны ее психические травмы.
– А у меня твоя Ольга ассоциируется с неудачливой шпионкой… или предательницей, у нее глазенки предательские… Будь здорова.
– Предательство – форма выживания слабых, безвольных, патологически трусливых людей. И жадных. В свое время меня предал муж, правда, на тот момент мне было наплевать на его предательство. Но он предал и сыновей, этого я не могла ему простить.
– Как он умер?
– Отравился. Жадный был. Ему казалось, что не успеет все попробовать, испытать, захватить, поработить. А когда попался, сдох как собака, выпив яд.
Эдуард расхохотался, а потом бросил ей… комплимент:
– А вот ты стерва. Первоклассная стерва. – Он выпил залпом свое вино, наливая еще, посоветовал Риме: – Не пускай больше Ольгу в свой дом, эта дружба не красит тебя.
– Хм! А вдруг она пригодится? Хочу поскорее уехать, но не знаю, сколько еще придется пробыть здесь, чтобы продать этот дом, квартиры, дачу – на кой черт она была нужна моему дебилу-мужу… Все жадность… А ты где был?
– Искал друзей, не могу понять, куда пропали.
– Почему вернулся так рано?
Эдуард растянулся на шкуре, закинул за голову руки, скрестил ноги, с интересом глядя на бесстрастное лицо Римы. Она ни на кого не похожа, но не во внешности дело, она другая по своей сути, Рима далека от массы, в ней есть смысл. Рима хозяйка этого мира, в ней все говорит об этом – ее движения, взгляды, поступки, собеседники сразу чувствуют, кто перед ними. Эдуард попытался выложить, что думает про нее, правда, у него не очень получилось:
– Люблю тебя послушать, особенно у камина с бокальчиком вина. Есть в тебе магия, сила, воля. Мне нравится все это, честно. Наверно, потому, что у меня не хватает твоих свойств.
Рима выпила немного вина, улыбнулась, а улыбается она редко, только когда посещает удача, сейчас этой радости в ее жизни не хватает, поэтому он принял улыбку на свой счет. Рима не переменчива, как погода в межсезонье, но когда ей вдруг становится комфортней, она расслабляется, правда, ненадолго. Откинувшись на спинку кресла, она, пожалуй, впервые раскрылась:
– А мне нравится современный мир, позволяющий все, открывающий двери в любые запретные закоулки… – И Рима усмехнулась, как человек, знающий больше того, что видят и знают все. – Некоторые, в основном жалкие особи, каких много, слишком много, еще цепляются за отмирающие правила и наказывают, кто смело их нарушает. Тут главное – не попасть под пресс этих самых – некоторых. Но нас, людей, стоящих выше ограничений, становится больше и больше, меня это радует. Потому что мы, меньшинство, меняем повестку, а не они, мы меняем устройство этого скучного и убогого мира, мы стоим над обывательской никчемностью. Мы победители.
– Рима, черт возьми! Я тебя обожаю… Пиши философские трактаты.
– Все, мой мальчик, давно написано, только другими словами.
– Иди ко мне, я буду тебя любить страстно, сильно, крепко…
Он протянул к ней руки, Рима отставила пустой бокал, спустилась с кресла, встав на колени…
Снова сбор у Феликса, что стало…
…традицией, одновременно это и возможность избавиться от назойливости Коноплевой, она, как больной зуб, всегда ноет. Павел ввел в курс дела Феликса, да и ребята впервые услышали подробные выкладки, и закончил: