В комнате Подпатронникова царил беспорядок. Все вещи были разбросаны, на диванчике ворохом лежала одежда, рядом стоял наполовину разобранный дорожный саквояж. Кровать же была идеально заправлена, словно никто в ней не спал. Я нахмурился, вспомнив, что этим утром щеки корнета показались мне обмороженными. Куда он мог выбираться ночью, в такую метель?
Спальня доктора Стима, напротив, говорила о том, что доктор этой ночью в ней был. Подойдя к неубранной кровати, я снял с подушки длинный черный волос. Я поднес его к свету. Значит, Глафира Днепропетровна. Ай да доктор! Похоже интерес он имел не только к роботам. Мне стало ясно, чья записка была в пепельнице у хозяйки дома.
Последняя спальня принадлежала Варфоломею Кровохлебушкину. Комната была обставлена с нарочитой роскошью: дорогие ткани, позолоченная мебель, множество картин столичных художников по стенам. В воздухе витал приторный запах одеколона.
На первый взгляд все здесь было абсолютно нормально, однако в ведре, рядом с уже остывшим и полным пепла камином, я увидел смятую газету, с изрезанным ножом портретом государыни Екатерины Третьей.
Лезвие не только изуродовало симпатичное лицо императрицы, но будто и этого было мало: Кровохлебушкин с маниакальным упорством изрезал всю первую полосу, рассказывающую о поездке недавно взошедшей на трон государыни на промышленную выставку в Небесном граде Архангельске, где демонстрировали новейшие разработки Империи в области летательных аппаратов. Меня этот отвратительный поступок искренне поразил.
Еще раз взглянув на исполосованный портрет императрицы, я убрал газету под мундир, намереваясь после завершения расследования задать чинуше хорошую трепку.
— А наши покои вам нужны? — негромко спросила Гестия, когда я вышел в коридор. Злость схлынула. Я задержал взгляд на ее неподвижном фарфоровом лице, затем кивнул.
Мы спустились в подвал.
Там пахло маслом, металлом и пылью. Механический дворецкий в нерабочее время стоял в тесной каморке, где едва хватало места для его массивного корпуса да слесарных инструментов, необходимых для починки. Комнатушка Гестии оказалась чуть просторнее, но ненамного.
Я остановился на пороге, осматриваясь.
Голая деревянная кровать без матраса и простыни — только гладкие доски. На тумбочке — аккуратно разложенные инструменты: отвертки, шестеренки, маленькие ключи. Больше ничего.
Однако повинуясь долгу сыщика я решил проявить бдительность. Я обошел стены и провел пальцем по стыкам досок — нет ли потайных пазов? Не обнаружив их я наклонился, заглянув под кровать.
Там лежала стопка бумаг и несколько книг. Я вытащил их. Самодельные афиши, аккуратно раскрашенные вручную. Книги тоже были посвящены театру.
Я поднял глаза.
Гестия отступила назад, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Ее механические пальцы сцепились в замок, плечи слегка сжались.
— Зачем это тебе? — только и спросил я.
Она медленно повернула голову, но не посмотрела на меня.
— Хозяева иногда устраивают домашние спектакли. Мне… нравится их смотреть.
Я с удивлением посмотрел на служебную машину.
— Нравится? Но почему?
Гестия замерла, словно подбирала слова.
— Потому что театр… самое механическое из искусств.
Ее голос, обычно ровный и безэмоциональный, вдруг обрел странные, едва уловимые ноты.
— В спектакле все действуют по ролям. А роли для людей — то же самое, что программы для нас. Актеры добровольно становятся автоматонами, развлекающими публику заученными жестами, словами, движениями.
Она наконец подняла на меня взгляд. Ее глаза горели синим светом.
— И это… прекрасно. Мы не можем быть как люди. Но приятно видеть, когда люди становятся такими же, как мы. Это избавляет от чувства… сходного с вашим чувством человеческого одиночества.
Я чуть помолчал и наконец ответил.
— Но ты же не одна. У тебя же дворецкий здесь есть.
Гестия покачала головой.
— У него нет разума. Да и не только у него.
Она замолчала, потом добавила тише:
— Знаете, я бы очень хотела увидеть настоящие спектакли. В столице. Жалко, что для меня это невозможно.
Служебная машина говорила негромко, и я чувствовал в ее механическом голосе что-то похожее на грусть.
Я поднял замер, вдруг осознав, что смотрю не на служебный автомат, а на механическое существо, навечно запертое в этом особняке.
— Виктор Порфирьевич…
Она произнесла мое имя осторожно, словно пробуя его на вкус.