Спросите, почему раньше об этом молчал? Да потому, что «не было достаточно смелости и принципиальности в серьезных вопросах». И уж коли исправлять этот свой досадный недостаток, то нельзя не сказать и о том вреде, который наносит литературе групповщина, насаждаемая журналом «Октябрь» и его всемогущим редактором Федором Панферовым.
Аплодисменты, которые не раз вспыхивали в этой части его речи, звучали для него музыкой военных лет, когда он жил с гармонией в душе. Бурей восторгов зал встретил ироническое перечисление последних романов Федора Ивановича — «Борьба за мир», «В стране поверженных», «Большое искусство», которые «настолько неправдоподобны, что в них почти ничему не веришь». Аплодировал даже кое-кто из тех, кто не был с ним заодно, настолько это был сильный, смелый и для многих неожиданный удар, за которым, как сразу пошел ветерок по залу, наверняка что-то стояло...
Этот-то ветерок и портил дело — не будешь же ходить в толпе, брать каждого за грудки и доказывать, что «ничего за этим не стоит», кроме позиции писателя, который всей душой печется о том, чтобы партийная линия в литературе проводилась без искажений, без эгоистических примесей.
Обстоятельства одарили его вскоре еще одной благой возможностью доказать это. В «Комсомольской правде» появилась заметка Бубеннова «О псевдонимах». Известный писатель, о котором он и сам сказал совсем недавно несколько добрых слов, решился вдруг реанимировать уже было заглохшую, перешедшую в совсем иную плоскость дискуссию о космополитизме. Константин Михайлович, благо в его руках была теперь «Литературка», немедленно ответил репликой «Об одной заметке». Через день на страницах той же «Комсомолки» за Бубеннова заступился Шолохов.
Натолкнувшись в очередном томе «Всего сделанного» на копии этих заметок, я живо вспомнил, как студентом-третьекурсником факультета журналистики Московского университета следил за полемикой. После вступления в полемику Шолохова это выглядело уже битвой гигантов. Что я! Весь читающий и пишущий мир замер, словно трибуны необозримого стадиона, когда под заметкой в «Комсомолке» появилась эта фамилия — Шолохов. Последует ли ответный удар? И в чьи он будет ворота?
Много-много лет спустя, сам уже — бывший главный «Комсомолки», я услышал от Дмитрия Горюнова, в ту пору редактировавшего газету, подноготную давней истории и мог еще раз убедиться, что не только от великого, но и от страшного до смешного — один шаг.
К письму Бубеннова, которое в редакцию принес зав. отделом литературы Шахмагонов, отнеслись профессионально — как к хорошему газетному гвоздю, к тому же автор в фаворе, лауреат Сталинской премии за нашумевшую «Белую березу», тема — беспроигрышная. Сам Шахмагонов — хоть и продувной мужик, бестия, но вхож... В номер! Реплика Симонова оказалась полной неожиданностью. Запахло поражением, скандалом. Мысль одна — как ответить? За грудки Шахмагонова. Тот — Шолохов ответит. Он сейчас как раз в Москве и трезвый. Сегодня же принесу.
— Просто как у Островского или Сухово-Кобылина, — сокрушенно крутил седою головой мой первый редактор Горюнов, которому и спустя тридцать с лишним лет эта история свербила душу. Чего ради давили двух таких писателей? Но тогда одно было на уме — спуску не давать.
Шахмагонов поклялся, что заметка будет в тот же день. Для нее в номере оставили место на четвертой, оперативной полосе. Тогда обычным было выходить после часу ночи. В тот раз ждали до трех утра, Матвеич, выпускающий — грузный, старый мастеровой, человек эпохи Гиляровского — не выдержал, поднялся «наверх», в кабинет главного:
— Вы, ученые, газету выпускать будете или нет?
Только в три часа принес Шахмагонов двести строк за подписью Шолохова. В цеху и над талером снова закипела работа. Честь газеты была спасена. О подобной точке в конце полемики можно было только мечтать.
Реакцию на новую реплику Симонова со скромненьким названием «Еще об одной заметке» можно было, по словам Горюнова, сравнить только с появлением истинного ревизора в финале бессмертной комедии Гоголя.
...Нина Павловна помнит, как Константин Михайлович диктовал ей эту реплику. Она просто вылилась у него из души. Он позвал ее через десяток минут, после того, как занесла ему «Комсомолку» с заметкой Шолохова на видном месте. Она была в панике. Когда вернулась в кабинет по его звонку, то не узнала шефа. Вид у него был такой, словно он неожиданно получил бесценный подарок. Он глазами показал ей на привычное место, и она присела у его письменного стола, достала тетрадку и карандаш. Он не ходил, а будто летал по комнате. Волосы его, все еще густые и черные, слегка воющиеся, словно бы поднялись и ореолом окружали резко очерченный смуглый лик. Глаза светились, голос, обычно негромкий, звучащий с размеренными паузами, гудел как набат... На ее памяти это был один из редких случаев, когда он взялся за дело, что называется, с разбегу, не задумавшись ни одной лишней минуты, не переговорив, не посоветовавшись ни с одним из сотрудников и вообще близких ему людей. Он и на нее-то, Нину Павловну, взглянул впервые по-настоящему, только когда закончил диктовать. Все продиктованное им уложилось как бы в одну музыкальную фразу. Это была крохотная симфония со своим, как водится, вступлением, которое сразу же дало представление о всей вещи, с обманчиво спокойным, предвещающим грозу адажио и коротким, но бурным финалом, «...причисляя себя вместе с Бубенновым к молодым писателям, которым предстоит еще учиться многому и у многих, в том числе и у такого мастера литературы, как Шолохов, не хотел бы учиться у Шолохова только одному—той грубости, тем странным попыткам ошельмовать другого писателя, которые вдруг обнаружились в этой его, вдруг написанной по частному поводу заметке после пяти лет его полного молчания при обсуждении всех самых насущных проблем литературы».