«А вот и Василий Андреевич!» – раздалось где-то за столом. «Проходите сюда,– пригласил Пушкин, – садитесь подле меня и Ивана Андреевича».
«Что ж, господа, есть ли смысл ожидать кого-то еще?» – обратился Смирдин к собравшимся. Пока Евдокия говорила с Пушкиным, свободных мест за столом почти не осталось. Вскоре по знаку хозяина начали накрывать, и не прошло и десяти минут, как пир начался. Пушкин обратился к Жуковскому, который был, казалось, чем-то опечален и разозлен одновременно – Евдокии еще не приходилось видеть его таким. И не успела она, обернувшись к Одоевскому, обменяться с ним несколькими словами, как Пушкин вновь обратился к ней: «Евдокия Николаевна, вы только послушайте, что рассказывает Василий Андреевич, – вы, верно, знаете о запрете на «Европейца»?» – «Европеец» запрещен? – Евдокия и не слышала об этом. – Как? Из-за чего? – жестом она вовлекла в разговор и Владимира, – Ах вот почему вы назвали его несчастным.... И что, ничего уже нельзя сделать?», – понизив голос, спросила она. «Теперь – ничего», – отозвался Жуковский. Голос его звучал непривычно беспомощно и опустошенно. «Василий Андреевич только что от государя, – шепотом пояснил Пушкин – «Европейца» уже ничего не спасет, а вот его омраченное настроение поднять в наших силах, не так ли, Евдокия Николаевна?» Она хотела было что-то отвечать, как незнакомый господин, сидевший напротив, поднялся с бокалом и произнес «Здравие государя-императора, сочинителя прекрасной книги «Устав цензуры»!» – «Гречев тост добьет бедного Жуковского», – пробормотал Пушкин. – «Александр Сергеевич, а кто этот господин?» – обратилась к нему Евдокия. – «Этот господин, так верно подгадавший со своим тостом, – небезызвестный Николай Иванович Греч, а вон там, напротив Жуковского – не менее известный господин Булгарин», – Я наслышана о выдающихся заслугах этих господ», – вполголоса проговорила Евдокия. – «А посередине – господин Семенов – хороший человек, хотя и цензор», – продолжал Пушкин. Вдруг лицо его озарила неожиданная широкая улыбка, и, обращаясь к напротив сидящему Семенову, поэт произнес: «Ты, брат Семенов, сегодня, точно Христос на Голгофе!» Многие смеялись, удалось развеселить даже Жуковского, чего и добивался Пушкин. Евдокия сдержанно улыбнулась и переглянулась с Владимиром, которому эта шутка тоже не пришлась по душе.
Вскоре Греч произнес очередной тост «За процветание русской литературы», ради которого все поднялись с криками «ура». Кроме литераторов на обед были приглашены несколько петербургских художников, постоянных участников смирдинских изданий. И, несмотря на то, что обед продолжался, один из них отошел к нише окна и начал делать зарисовку присутствующих. «Мы с тобою, возможно, окажемся на будущем рисунке господина Брюллова», – шепнул Одоевский, склонившись к Евдокии.
Было сказано уже немало тостов – конечно же, за здоровье хозяина, при произнесении которого граф Хвостов, поднявшись, пробормотал стихотворение, не всеми услышанное; здоровье Крылова, Жуковского, Пушкина – в том порядке, в каком они почитались по литературным заслугам. Немного погодя последний поднялся со словами: «Господа! Предлагаю тост за очаровательную Евдокию Николаевну – княгиня попыталась остановить поэта, но тщетно, Пушкин продолжал – за то, чтобы российская словесность не только процветала, но цвела – такими прекрасными цветами!» – «За княгиню!» – поднялся из-за стола и Жуковский. Евдокии ничего не оставалось, как встать вместе со всеми, несмотря на то, что охватившее ее смущение едва ли позволяло твердо держаться на ногах. Среди множества голосов, произносивших «за княгиню» и «за Евдокию Николаевну» послышался один «за княгиню Одоевскую». Кто это сказал, все ли услышали, или то была лишь игра воображения – она не знала. Только вместо смущения и тревоги пришло чувство безотчетной радости, охваченная которой, уже садясь, она услышала родной тихий голос: «Я горжусь тобою, княгиня Одоевская».