Когда пришло время подавать десерт, кто-то из не знакомых Евдокии гостей начал раздавать каждому листки – как выяснилось, с тем стихотворением графа Хвостова, что он произнес за тостом:
«Угодник русских муз,
Свой празднуй юбилей,
Гостям шампанское
На новоселье лей,
Ты нам Державина,
Карамзина из гроба
К бессмертной жизни вновь воззвал»26
Оказалось, какой-то ловкий господин успел его записать, и тотчас оно было процензуировано, набрано и отпечатано на каждого из гостей. Обед завершился оживленно, за обсуждением этого «мороженого», как пошутил Пушкин.
* * *
«Друг мой, ты будешь участвовать в затеваемом альманахе?» – «А ты?»
Евдокия рассмеялась в его бобровый воротник: «Что же, теперь, когда сам Пушкин провозгласил меня литератором, я просто обязана принести свою дань «Новоселью» Смирдина!» Они ехали в санях по набережной, откуда открывался вид на Михайловский дворец. «А на Елагином, верно, уже зажглась иллюминация, и начались танцы», – подумала Евдокия. Было только начало десятого, а императорские балы обыкновенно продолжались далеко заполночь, так что они с Одоевским могли не расставаться еще несколько часов. Остановив сани у ворот Озеровых, они вошли в неосвещенный дом.
* * *
«Полин, ты – как хочешь, а мы идем спать», – зевал Михаил, поднимаясь по лестнице и поддерживая под руку Аглаю, утомленную танцами. Прасковье спать не хотелось, и она отправилась в покои сестры с подсвечником в руках. Очертания комнаты выступили из темноты, и княжна слегка испугалась, увидев спящего в креслах князя Одоевского. Но, быстро сообразив, начала будить обоих: «Владимир Федорович, прошу вас, вставайте! Дуня! – тронула за плечо сестру – княгиня выехала немного позже нас, но вот-вот будет дома», – увидев, что Одоевский открыл глаза, говорила девушка. «Прасковья Николаевна, благодарю вас», – поднялся с поклоном Владимир – душа моя, мне должно идти – как жаль тех минут, что мы проспали», – склонился он к Евдокии. «Не стоит, гляди, прошла всего четверть часа. Поторопись, хотя мне и тяжело отпускать тебя», – говорила она, вслед за Владимиром спускаясь по лестнице. Руки их разъединились в темноте у порога.
«Ты, верно, не станешь жалеть о том, что не поехала с нами, что бы я ни рассказывала», – говорила Прасковья через несколько минут, когда у Евдокии накрыли к чаю. «Ты права, Пашенька, – присела она подле сестры, – но я буду рада услышать о твоих успехах и впечатлениях. Вижу, не хочешь спать?» – «Совсем, – покачала головою Прасковья, – знаешь, я сегодня впервые видела нашего цесаревича – он приехал с государынею – очаровательный отрок, такой важный в своей гусарской курточке! Мы до четырех пополудни катались на высоких ледяных горках перед Елагиным, потом танцевали, обедали и вновь танцевали», – «И как же вы не устаете?» – удивлялась Евдокия. – «Да, мы сделали небольшой перерыв, представляли какой-то французский спектакль, из которого я, признаться, ничего не запомнила кроме скуки. Я прилягу, Додо – Прасковью начинало клонить ко сну – танцы продолжались и после этой сценки. И все было бы замечательно, но внимание государя к Софи Урусовой… все, кто предан императрице, не могли смотреть на это без негодования. Я так люблю государыню, и мне так ее жаль!27
А в общем день прошел чудесно, у меня не оставалось ни одного свободного танца, приходилось даже отказывать…» Прасковья произнесла последние слова уже в полусне, и через несколько минут Евдокия услышала мерное дыхание сестры, спавшей, как усталый ребенок. Она укрыла ее пледом и погасила свечи, любуясь тихой красотой родного существа, которое напоминало ей о детстве, ставшем далеким, как сон.