Жуковский разговаривал с давнею приятельницей Варварой Александровной:
– Вот вы, Василий Андреевич, давеча говорили, что нет в нынешнем обществе прежнего очарования. Я сначала было согласилась с вами, но теперь здесь, у Одоевских, думаю, что не может быть более приятного и любезного обхождения. Вы не находите?
– Я тогда, верно, немного не то хотел сказать. Видите ли, дорогая Варвара Александровна, я иногда просто тоскую по прежним временам – видимо становлюсь стариком. И дело не только в ушедшей молодости. Мне не хватает тех песен, тех стихов, тех людей – как много ушло за какие-нибудь двадцать лет.
– Вы правы, Василий Андреевич. А мы с вами все живем, живем, только что стареем, – улыбнулась Варвара Александровна.
– Княгиня, прошу вас. Я уже и не рад, что начал этот разговор. Хотя, знаете, что я еще скажу, вы, наверное, посмеетесь: после сегодняшнего спектакля я вдруг заскучал по старой моде.
– Что вы, Василий Андреевич, и в моей памяти всегда те дни начала александровского царствования… Что за восторг тогда был в обществе, будто победа или какой праздник – помните, когда разрешили круглые шляпы и жилеты!
– Ах, Варвара Александровна, а теперь нам остается только вспоминать о тех золотых днях.
– Когда вы были первым петербургским романтиком, – сказал княгиня.
– А вы – петербургской Аспазией!29 – закончил Жуковский, улыбаясь.
– Да будет вам, Василий Андреевич! Вы лучше глядите, как оживут теперь ваши воспоминания – загадочным тоном сказала Варвара Александровна. – Миша, поторопи, – обратилась она к сыну, стоявшему неподалеку.
Князь быстрыми шагами вышел из гостиной.
– Княгиня, вы меня интригуете! – говорил Жуковский, уже начинавший догадываться, что для него приготовили.
Через несколько минут в гостиную вслед за Михаилом вошли сестры. Князь поставил два стула посреди комнаты и вернулся к улыбающейся матери и удивленному Жуковскому. Да, это были Евдокия и Прасковья, но в первую минуту едва ли их узнал кто-то, кроме посвященных в затею. Даже Одоевский не сразу понял, кто перед ним, пока не разглядел родного лица. Сестры были одеты в наряды времен юности их матери, высоко подпоясанные платья: Прасковья – в голубое, Евдокия – в зеленое. Княжна склонилась к гитаре, и едва слышный восхищенный шепот пронесся по гостиной – великолепные волосы Прасковьи, предмет всевозможных комплиментов, были мелко завиты и уложены в высокую античную прическу по моде александровского времени. Евдокия невольно улыбнулась, радуясь за сестру, и обратилась к присутствующим: «Мы бы хотели посвятить этот романс Василию Андреевичу Жуковскому». Тот кивнул в недоуменной благодарности, а Варвара Александровна взглядом дала понять: «Начинайте». Евдокия присела, взяла гитару, и полились стройные звуки вступления. Одоевский и не пытался отвести глаз, – теперь это не могло показаться предосудительным. До того момента он знал лишь радостное чувство того, что его слушают, теперь же исполнялся нового, неведомого прежде: Евдокия начала петь.
Минувших дней очарованье,