Зачем опять воскресло ты?
Кто разбудил воспоминанье
И замолчавшие мечты?
Шепнул душе привет бывалый;
Душе блеснул знакомый взор;
И зримо ей в минуту стало
Незримое с давнишних пор.
О милый гость, святое Прежде,
Зачем в мою теснишься грудь?
Могу ль сказать: живи надежде?
Скажу ль тому, что было: будь?
Могу ль узреть во блеске новом
Мечты увядшей красоту?
Могу ль опять одеть покровом
Знакомой жизни наготу?
Зачем душа в тот край стремится,
Где были дни, каких уж нет?
Пустынный край не населится,
Не узрит он минувших лет;
Там есть один жилец безгласный,
Свидетель милой старины;
Там вместе с ним все дни прекрасны
В единый гроб положены.30
Да, она пела для Жуковского, но Владимир знал: все, что бы она ни делала – и для него. В этих звуках ему слышалось что-то, принадлежавшее только им: воспоминания о днях, проведенных в Парголове. Раздавшиеся аплодисменты прервали раздумья Одоевского, и он невольно отвел взгляд от Евдокии. Жуковский благодарил сестер, Аглая в голос восхищалась их нарядами, гости наперебой хвалили игру Прасковьи, пение Евдокии и оригинальность замысла Варвары Александровны. Бросив взгляд на дверь к лестнице в свой кабинет, Владимир с улыбкою заметил несколько выглядывающих лиц. То были его знакомые – литераторы, ученые и музыканты, чуждые большому свету, которые никогда не входили в княгинин салон, зная, какие взгляды будут посылать в их сторону некоторые дамы и господа. Но сейчас, не удержавшись, они скромно заглядывали в гостиную, верно, заслушавшись романса. Одоевскому вдруг стало жаль этих людей, многие из которых встречали интерес и уважение к себе только в общении с ним – в его небольшом кабинете слушали их речи, читали их сочинения, радовались их успехам. Но, в то же время, Владимир считал себя много несчастнее их: как хотелось ему иногда стать таким вот бедным музыкантом в гороховом сюртуке, живущим в безвестности, но на свободе, без обязательств главы русской аристократии.
Подойдя к двери и поприветствовав своих гостей, Владимир сказал: «Простите, что я задерживаюсь, господа. Поднимайтесь, пожалуйста, в кабинет, я скоро подойду». – «Да мы подождем, Владимир Федорович, не стоит беспокоиться», – произнес подошедший Иван Петрович Сахаров, высокий господин с длинными светлыми волосами и густыми бровями, из-под которых он отнюдь не робко смотрел в сторону светских щеголей. Пожалуй, один только Сахаров не обращал внимания на усмешки и перешептывания, которые вызывал среди общества его длиннополый сюртук. Он всегда проходил гостиную княгини медленно и с полным достоинством.
Владимир подошел к Жуковскому, приглашая его по обыкновению подняться наверх, в кабинет. «И правда, князь, пора», – произнес Василий Андреевич, кивая Плетневу и еще нескольким постоянным гостям салона Одоевского. Вслед за ними поднялась и Евдокия, но неожиданно ее удержал за руку Павел.
– Куда вы? – сухо спросил он.
– Вы позволите мне подняться в кабинет князя с Василием Андреевичем? – спокойно проговорила Евдокия, и это ее спокойствие внезапно разозлило мужа.
– Нет, вы явились со мною и изволите оставаться при мне, – отрезал он.
Обыкновенно не придававший значения присутствию жены в кабинете хозяина или попросту не замечавший ее, теперь Павел с неожиданным упорством удерживал Евдокию: внимание к ней в обществе после пения было приятно самолюбию князя. Ему хотелось теперь слышать комплименты в адрес своей жены, княгини Мурановой, которая этим блестящим светским положением была обязана ему.
– Но вы же никогда не препятствовали мне, отчего же теперь? – попыталась возразить Евдокия. Голос ее еще оставался спокойным, но вся она, исполненная какого-то ледяного трепета, едва скрывала дрожь в руках. Ей вдруг показалось, что муж может о чем-то догадываться. Павел же был просто разозлен ее непокорностью.
– Оттого что вы – моя жена и изволите оставаться при мне, – князь говорил вполголоса, но в тоне его уже слышна была ярость.
Евдокия вдруг поняла, что это перешло предел ее терпения и сделалось невыносимым, ее оставил страх, была лишь уверенность, что пришло время решительного объяснения: «Среди переполненной гостиной его жены? – Ну и пусть». Это еще усилило ее порыв: желание поскорее уйти отсюда, чтобы не видеть самовара Ольги Степановны, не слышать льстивых речей чуждых, ничего не значащих людей или разговоров о поступлении к мадам Мальпар…31
– Что же, тогда будет лучше, если я более не стану называться вашею супругой, – тихо, но четко произнесла Евдокия и, кивнув, развернулась к выходу из гостиной. Знала, что он не побежит за нею, не остановит – условности всегда были у Павла на первом месте, и скандала он не допустит ни при каких обстоятельствах. Евдокия ускорила шаги, а за дверью почти побежала и остановилась перевести дух только на верхней площадке лестницы. Она дрожала, как в лихорадке, чувствуя, как горит лицо, как стучит в висках, как силы, все вылитые в этих немногих словах, стремительно покидают ее. Опасаясь, что закружится голова, Евдокия села на ступеньку и закрыла лицо руками.