Тогда еще княгиня, Катерина Ивановна был первой, последовавшей за мужем в Сибирь. Как только стало известно о приговоре Сергея Трубецкого, он поехала, и именно ей пришлось тяжелее всех – задерживали и уговаривали остаться почти на каждой остановке, условия выезда, как и жизни заключенных, в первое время были много суровее, чем теперь.
Каташа читал вслух письмо матери, графини Лаваль, известной своим богатством и роскошными светскими приемами. Александра Григорьевна рассказывала дочери о своих петербургских встречах: «…Вы меня спрашиваете о литературных вечерах у кн. Одоевского. – Это обычные вечера, там очень часто музицируют и очень редко читают, например, какую-нибудь повесть, которая занимает не более получаса. Теперь я опишу эту супружескую пару. Кн. Одоевский моложе своей жены, он получил безупречное воспитание, и его ум из числа самых выдающихся. Он много занимается литературой и еще больше своими служебными обязанностями, которые считает священными. Он страстно увлекается музыкой: сочиняет, аккомпанирует, играет вариации, фантазии с таким чувством и такой выразительностью, что даже те, кто не понимает музыку, слушают его с удовольствием, как, например, Сухозанет.
Княгиня превосходная женщина, очень приятная в обществе, с прекрасной душой. Я с ними очень дружна, и самые приятные дни моей жизни это дни, которые я провожу с ними. Их характеризует необычайная простота, которая почти всегда сопровождает достоинство. Вы понимаете, насколько эта манера мне близка и мне нравится…»34
– Спасибо, Катерина Ивановна, за весть о моем брате. Я так давно не получал его писем, – раздался голос Александра Одоевского, что сидел около печки в тени. Он не был похож на Владимира. Высокий, крепкий, с выправкой гвардейского офицера, Александр, казалось, совсем не изменился за каторжные годы – его выносливость и сила были поразительны. Он оставался все тем же красавцем с большими серыми глазами – единственное сходство с братом – и темными вьющимися волосами.
Лицо его, всегда оживленное и даже восторженное, при упоминании имени Владимира подернулось тенью глубокой задумчивости. Невольно обернувшись к Рунскому, Александр встретил его взгляд, в котором стояло то же чувство, что наполняло сейчас его – недоумение. Евгений не мог понять, как столь сильная страсть, которой он успел удивиться и поверить, может ничем не выдавать себя? Как, несмотря на все угрозы разоблачения, на все мелкие сплетни, носящиеся вокруг, чета Одоевских по-прежнему остается образцом счастливого супружества?
Тихий, но ясный голос Софьи, лицо которой едва различал даже он, здесь, в полумраке камеры, заставил Рунского обернуться и прогнать задумчивость. Он продолжала читать письмо Евдокии, вчера ими полученное:
Прозрачным сумраком объят
Неугомонный Петроград…
А что у вас? какое время -
Для пробужденья или сна?
И наступила ли весна
С чредой живительных явлений?
Как полнит счастьем ваша весть,
Как я спешу ее прочесть
В семье – родным, в кругу – знакомым.
Сбылись надежды давних лет:
Пусть брата свадебный обет
Я не услышу, пусть в суровых
Лесах Сибири будет он
Для неразрывности скреплен,
Я, через версты и заставы,
Сольюсь ликующей душой
С одной немолчною хвало
Сердец, что счастливы и правы
Перед лицом Его. За вас!..
Жаль, неизвестен точный час
Грядущего соединенья,
Когда б молиться я могла,
Благодарить за те дела,
Что принесли осуществленье,
За ваш благословенный май.
Да не оставит Бог ваш край,
Людьми забытый, полудикий,
Где на забвенье, тяжкий труд
Обречены и все несут
Безмолвно сотни душ великих.
О, как же твой удел счастлив:
Все без остатка разделив,
Себя отдать тому, кем дышишь.
И пусть в безвестности глуши,
Была бы сила – для души,
Была б над головами крыша.
А мне…и далее идти
По безотрадному пути,
Нести, что непереносимо…
Но не об этом речь. Прощай!
Ему известье передай…
И да пребудет с вами сила!
Софья опустила глаза. Рунский заметил, как она украдкою смахивает слезы, потянулся обнять ее и услышал за собою голос Одоевского: «Кажется, я понимаю, за что Володя любит эту женщину», – произнес он. Рунский, с искреннею радостью услышавший это, улыбнулся и кивнул Александру. Софья уже не прятала глаз. В полутьме она не могла разглядеть, что не сдерживают слез и остальные женщины.