XI
Ее легкая летняя коляска отъезжала от здания Святейшего Синода, направляясь к Петергофской дороге. Форточки были раскрыты, и благоуханный воздух был упоителен после долгого ожидания в душной зале.
На все вопросы она отвечала сразу же, без затруднений, с какою-то даже пугающей прямотой и легкостью – так, что расспрашивающий чиновник отпустил ее неожиданно быстро. Он только сказал, что прошение о расторжении брака принято к рассмотрению, и от себя добавил, что, вероятно, вскоре будет удовлетворено. Нельзя было не заметить той пылкости и искренности, с какими эта молодая женщина сама, в лицо незнакомому мужчине, признавалась в супружеской измене. То была непреодолимая воля к свободе, для которой не существует преград и, тем более, условностей.
Они договорились встретиться в Екатерингофе в начале второго часа. Проезжая Красный Кабачок, Евдокия заметила, что многие кареты останавливаются у него, не следуя дальше, а со стороны Петергофа тянутся в город вереницы экипажей. Время гуляний подходило к концу, а значит, в екатерингофских парках теперь было не так многолюдно.
Вскоре вдали показались купола церкви и крыша дворца Екатерины Первой, обступленные цветущими деревьями. У широких ворот коляска внезапно остановилась. «Что такое?» – спросила Евдокия. – «Карета князя Одоевского здесь», – услышала ответ и тотчас открыла захлопнутое ветром окно. «Конечно, он уже здесь, он же всегда старается предупредить меня – всякое слово, желание, даже самую мысль». Встретила его взгляд – кареты стояли почти вплотную. Обыкновенно Одоевский легким кивком головы давал ей понять, что все в порядке, что они одни, но сейчас он оставался неподвижен. Глаза его показались Евдокии подернутыми какою-то тенью необъяснимой и мрачной задумчивости. Убедившись, что вокруг никого нет, они почти одновременно сошли с подножек.
– Как там? Все в порядке? – подняв глаза на Владимира, спросила Евдокия, когда они вошли в одну из аллей парка, показавшуюся пустою.
– Да-да, все в порядке, – его голос с первых слов звучал как-то странно, словно из-за стены – двести семьдесят пять душ в Тверской губернии Вышневолоцкого уезда, с угодьями, всем прочим в сто тысяч рублей ассигнациями35, – произнес Владимир и внезапно рассмеялся каким-то диким и неестественным смехом.
Евдокия невольно отшатнулась.
– Тебе страшно, да? – тот же чужой, пугающий голос – а каково мне было все это слушать, подписывать?
Евдокия не знала, что отвечать, она впервые видела его в таком отчаянии.
– Мы же столько пережили… было еще сложнее, а теперь… я почти свободна, брак скоро будет расторгнут, – нерешительно произнесла она и тут же поняла, что лучше было промолчать.
– Ты свободна! Свободна! – никогда он не обращался к ней так – в повышенном голосе звучала откровенная издевка – а когда я буду свободен?
Тишина после этих слов испугала Евдокию, она отвечала что-то только, чтобы прекратить ее.
– Ты же сам всегда говорил, что это невозможно.
– А почему тебе можно быть свободной, а мне нельзя? – он остановился, и, заглянув ей в лицо, повторил – почему?
Евдокия приблизилась к его чуть дрожавшим губам, на которых замер этот нелепый вопрос. Разгоряченные, но неподвижные, они не подались навстречу. Поднялась к глазам – неузнаваемым, беспокойным, отчаянным. Поняла, что теперь нужно действовать не словами.
Не прошло и минуты этой безмолвной мольбы влажнеющих глаз – и сознание собственного бессилия уже не давило так невыносимо, а желание выговориться, даже повиниться склонило его голову к ней на грудь. Она молча обвила ее руками и прижала к себе.
– Прости, у меня совсем не осталось сил держать все это в себе, – произнес Владимир, теперь пряча глаза.
– Ты же пришел сюда не для того, чтобы держать это в себе, – говорила Евдокия, твердя про себя благодарственную молитву – она впервые так испугалась за него, но теперь это было позади, все снова становилось выносимым и понятным – пойдем, – сказала она, – не будем стоять на дороге.
Уголок парка, в который они зашли, был пустынным, и вскоре впереди показалась свободная беседка. Ветви цветущих деревьев, в благоухании которых купался Екатерингоф, клонились под ветром – теплым, но порывистым.
Евдокия вдруг отпустила руку Одоевского и, сойдя с дорожки, потянулась к одной из яблоневых ветвей.