– Взгляни, там и сирень! – раздался ее голос, уже отдаленный на несколько шагов.
Оказавшись в окружении яркой зелени и казавшегося таким острым цветочного аромата, ища глазами перед собою светлое платье Евдокии, Владимир все с большею легкостью отгонял мрачные мысли и начинал забывать об утреннем оформлении рядной записи. Тогда, зная, что она подает прошение о разводе, он особо остро почувствовал бессилие и невозможность сделать то же – следствие тяжкого выбора, изменить который он не находил в себе сил. Это казалось ему чудовищным – она отсекает все, связывающее ее с мужем, он подписывает документы на имение жены. Он сам не знал, что нашло на него, когда от встречи с Евдокией почувствовал не радость, но раздражение. Потом под ее умоляющим и испуганным взглядом пришло внезапное чувство вины. Теперь же его медленно наполняли успокоение и блаженство. «Раз нет во мне воли что-то переменить, – думал он – не стану омрачать хотя бы нашего настоящего – Бог знает, когда еще случится нам так вот встретиться, не считая минут». Начали подступать мысли и о том, что он решил сообщить сегодня Евдокии – о том, к чему ее стоило подготовить заранее. Но пережитое потрясение склоняло Владимира промолчать теперь и отдаться этому блаженству покоя, которое уже овладевало его усталым сознанием.
Углубившись в парк, вскоре они вышли к беседке совсем с другой стороны. Евдокия, смеясь, стряхивала яблочный цвет с плеч Владимира, он осыпал ее благоуханными лепестками. Гнет тяжелых мыслей, казалось, не потревожит более. Забвение все-таки захватило обоих в свое полное владение.
* * *
Нева была непривычно близко. Это чувствовалось от промозглости совсем не летнего ветра, постоянно открывавшего форточку. Евдокия поднялась и с силой захлопнула ее.
Третий день в Петербурге стоял холод, небывалый для лета даже здесь, на невских берегах. Весь вчерашний день по плотно-серому небу, по яркой зелени земли пролетали снежинки, а то и кружила настоящая метель. Как странно было наблюдать за этим даже привыкшим к непредсказуемой погоде петербуржцам. А на Каменном острове, где еще с конца мая нанимал дачи весь большой свет, холодное дуновение с реки не позволяло и выйти на прогулку, не простудившись. Никто не переезжал в город – вещи на все лето были перевезены, и отправляться обратно, да по такому холоду, никому не хотелось. И каменноостровские обитатели, пившие чай в своих холодных домиках и изредка навещавшие друг друга, вынуждены были забыть о своих летних планах на неопределенный срок. Так и Прасковья, с начала мая настойчиво просившая маменьку снять дачу где-нибудь на островах, мечтавшая о пикниках, гуляньях и лодочных прогулках по Неве, загрустила и велела отвечать гостям, что никого не принимает.
Евдокия много времени проводила с сестрою, стараясь помочь ей развеяться, а сама не находила себе места. Павел уехал в деревню и не давал вестей о себе, что затягивало начавшийся бракоразводный процесс. А Одоевский остался в городе, и лишение привычного чувства его близости сказалось для Евдокии внезапным и горьким одиночеством. Оно было невыносимо теперь, когда потребность поговорить с ним стала особенной – Евдокия решилась, наконец, прочесть последнюю тетрадь дневника Одоевского. Он отдал ее уже давно, после того вечера с Шевыревым: «Ты давеча сказала, что не хотела мешать моей встрече с другом юности, – говорил Владимир, – я хочу, чтобы ты знала: ни одна сторона моей жизни не может быть скрыта от тебя. Иногда мне кажется, что я чувствовал твое незримое присутствие на протяжении всего существования души моей… Но, – нерешительно начал он и остановился – ты должны прочесть это. Тебе будет больно, но я хочу, чтобы ты приняла меня всего, без остатка». Евдокия тогда молча кивнула и взяла дневник, ни о чем не расспрашивая Владимира. Именно такого понимания он ждал.
Тетрадь месяц пролежала в столе – Евдокия не решалась открыть ее, боясь какого-то откровения, что могло бы вдруг заставить ее усомниться во Владимире. Но там было совсем иное.
«4-е марта 1826. Что за чудо со мною делается? Я наконец увидел наяву то существо, которое являлось ко мне во сне, пред получением известия об окончании моего дела с Оболенским, которое я видел накануне того дня, когда матушка отдала мне имение в управление, которое явилось мне пред 14-м декабрем, это сестра Сергея Степановича – я узнаю это существо, точно такая же уборка волос, точно то же образование лица, та же улыбка, тот же взор. Я едва мог скрыть свое смущение, смешанное с каким-то ужасом; неужели это дело случая?»36
Евдокия невольно отвела взгляд от страницы. Первым ее чувством при беглом прочтении была радость, что он пишет о ней, но потом она взглянула на дату, увидела «сестра Сергея Степановича»… Хотелось закрыть дневник и убрать его с глаз, чтобы не чувствовать этого нового, пугающего, отчего холод проходит по сердцу. Евдокия еще не давала себе отчета в том, что впервые ощущала ревность. Но она продолжала читать – оттого, что обещала ему и еще потому, что тяжкое чувство это взяло какую-то власть над ее душою, заставляя пройти эту муку до конца и внушая даже какое-то чудовищное наслаждение.