Одоевский полагал, что открыв Евдокии ту далекую часть собственной жизни, сделается еще ближе с нею, но она предпочла бы ничего не знать об этом. Описывая, как он был очарован будущей женой, Владимир сомневался: вдруг все то, что так пленило его в ней – только «светская уловка – умение со всяким заговорить о его предмете». «Что ж, вполне возможно, что так оно и было – ему немногим больше двадцати, но он уже называет себя разочарованным в пустоте света, и вдруг встречает сочувствие – рассуждала Евдокия в смятении – Но сны – не проявление ли они воли Божьей?»
Она спрятала дневник в стол, будто это могло избавить ее от тяжелых мыслей, и зареклась снова брать его в руки. Хотелось думать, что все описанное произошло с другим человеком, не с тем, кто стал ей родным. Ей необходимо было видеть Владимира – в настоящем, в их общем сегодняшнем дне, и чтобы он не спрашивал ни о чем, что ей пришлось узнать.
* * *
«Нашел здесь круг знакомств очень приятный. Баратынского люблю, как душу свою – редкий человек! Я николь не подозревал в нем по его стихам такой глубины чувства и ума. Я с ним видаюсь ежедневно. Киреевский все так же мил и так же ленив. Свербеев мне сперва не нравился, но теперь очень с ним сошелся и вижу в нем весьма хорошего. Жена его прелестная. Если бы все женщины были на нее похожи, то все бы в пеленках переженились. Шевырев готовится профессорствовать. Мельгунов предполагает издавать журнал «Переводчик», в котором помещены будут лучшие статьи из иностранных журналов. Раз в неделю (по пятницам) мы собираемся у Свербеевых, по понедельникам то у нас, то у Елагиных. – Одним словом, нам всем очень приятно. Есть с кем душу отвести…»37
Повеяло Москвой. Знакомый, кошелевский, почерк, знакомые имена. Еще неделя – и он увидит старых друзей, со многими из которых не встречался с пансиона. А в Москве, как пишет Кошелев, жара, не то, что теперь в Петербурге. Особняки родных и знакомых, некоторые еще допожарных времен, верно, окружены ярко-зелеными садами. И купола золотятся солнцем, и все так же звонят сорок сороков, в звуке которых – бездна воспоминаний.
Одоевскому все эти шесть лет в столице так хотелось вернуться в город детства, и прежде радость в предчувствии встречи была бы полной и безоблачной. Но теперь здесь, в этом странном, безумном городе, в июне сыплющем снег, оставалась его душа. Владимир сам не заметил, как за прошедший год он привязался к Петербургу, который был свидетелем их с Евдокией радостей и тревог. И теперь ему приходилось оставить ее здесь одну.
Оставалось всего три дня, в которые Владимиру предстояло сделать распоряжения перед своим трехмесячным отсутствием. Нужно было заехать и на дачу. Ольга Степановна собирала вещи и не была расположена к поездке за город. Одоевский спокойно выехал в Парголово один. Только он знал, что предупрежденная письмом Евдокия уже ожидает его там.
ЧАСТЬ 5
I
Дневник Прасковьи Озеровой
14 июня
Как же давно я не вела своих записей! Это оттого, что третьего дня появилась на свет моя племянница! Да, Аглаэ благополучно разрешилась прелестною девочкой, огромные голубые глаза и все образование лица которой необыкновенно живо напоминает отца. Мишель – отец! Это так непривычно звучит, ведь, несмотря на то, что он – старший брат, летами он еще так молод, а Аглаэ – и того моложе, и она – мать. Это к тому, что себя, пусть даже через несколько лет, я совсем не могу представить на их месте.
Жизнь наша, в последние дни всколыхнувшаяся появлением маленькой Александрин, постепенно вошла в привычную колею. Наша дача очень мне нравится, ее окружают домики, занимаемые Фикельмонами, Вяземскими, Строгановыми, да и весь Каменный остров теперь заселен нашими знакомыми. Погода стоит замечательная, ветра почти нет – так чудно глядится ничем не волнуемая Нева, что теперь совсем близко от нас. Давеча мы катались верхом с графинею Фикельмон и, разговорившись, не заметили, как объехали весь остров. Дарья Федоровна рассказала мне историю Обресковых. Я была так поражена ею, что не могу не предать бумаге.
Супруги Обресковы вместе вот уже более двенадцати лет и всегда являли собою образец счастливого супружества, у них пятеро детей. И вот, несколько месяцев назад г-н Обресков был назначен гражданским губернатором в Вильно, куда последовало один, оставив супругу и детей в Петербурге. И вот становится известно, что им скоро и неожиданно завладела одна полька, которой, видимо, хотелось оказать помощь своим соотечественникам через нового губернатора. Вскоре г-н Обресков был отозван. Жена его, введенная в заблуждение нежными письмами, с радостью ждала возвращения супруга. Но как только он сошел с экипажа, как сразу и заявил, что больше не любит ее, а полюбил другую. Несчастная госпожа Обрескова! Через некоторое время муж ее получил новое назначение и, заподозрив жену в том, что это она его выхлопотала, осыпал ее упреками, заявил, что навсегда покидает ее и детей… вышел в отставку и уехал в Вильно…Человек погубил семью, карьеру… и самого себя, только последнего, верно, пока не признает.38