Порою кажется: сердечный храм незримый,
Он, силой чувства мной воздвигнутый тебе,
И вправду есть. Там ты, лишь в нем боготворимый,
И я с тобой. Единой преданы мольбе.
Порою благостным безмолвьем все объято,
И в гулких сводах лишь святая тишина.
Нет потолка над нами – небеса Торквато,
А зала солнцем той страны освещена.
Но иногда ее готические своды
Вдруг наполняют звуки дивной красоты.
Им не дыша внимать творения природы
Готовы, с ними и светила высоты.
Кипучей лавою созвучья разливая,
Они объемлют мир и гаснут в небесах.
В благоговении колени преклоняя,
Гляжу на руки, что выводят их; и страх,
И горечь – все на те мгновенья забывая,
Пью жизнь и счастие в увлажненных глазах.
Словно в забытьи повторив последнюю строку, Евдокия начало было играть вступление к следующему романсу. Но Одоевский, как ему ни хотелось стоять у стены и, отбросив все мысли, внимать милому голосу, так прекрасно менявшемуся в пении, не выдержал и приблизился к Евдокии. Та не испугалась, не вздрогнула от неожиданности – уверенность в том, что Владимир непременно придет, не покидала ее ни на минуту. Поставив гитару рядом, Евдокия обняла его голову, склоненную к ней на колени. Он закрыл глаза и молча упивался сознанием этой близости, этой прохлады, мысль о которой сопровождала его на всем сегодняшнем, исполненном зноя, пути. Евдокия не прерывала установившейся тишины, в которой так неуместно слышалось жужжание комаров, летевших на пламя свечей, и совсем по-другому, естественно и гармонично – шорох листвы и голоса соловьев.
Прошли несколько минут, и к ним вернулись обычные чувства. Евдокия лишь теперь ощутила, что волосы и рубашка Одоевского мокры насквозь. Отведя со влажного лба налипшие пряди, она приподняла к себе его лицо. «Отчего ты никогда не пела мне прежде?» – спросил Владимир. – «А разве есть на нашей памяти другой такой день, принадлежавший только нам?» – спросила Евдокия спокойно, без горечи глядя на Одоевского. В сознании его пронеслась череда воспоминаний: все случайные или, напротив, долгожданные встречи, на лету пойманные минуты, секунды единения, рукопожатия украдкой, мучительные вальсы, короткие записки – и вправду, не было ни единого дня, который бы полностью… оба одновременно подумали об одном. «Помнишь, когда мы обедали у Смирдина – тогда нашим был если не весь день, то его половина», – поднял глаза Одоевский. Евдокия, невольно улыбаясь, потянулась к гитаре. «У меня и о нем есть песня», – произнесла она. Владимир, поднявшись с коленей, присел рядом с нею, охваченный каким-то восторгом удивления; даже искра самолюбия возникла в нем: когда-то он и не мыслил для себя такого счастия, а теперь прекраснейшие его моменты запечатлены для него, запечатлены ею.
Ты помнишь тот розово-желтый закат –
Он золото счастья в нас лил безотчетного.
Ты помнишь, как был позлащен Петроград,
Как в золоте таяли образы четкие?
Как на поворотах морозная пыль
Нам в лица летела пыльцою медовою,
Опять – золотой. Непохоже не быль
Теперь, когда вышли на полосу новую.
Чей цвет так далек от того, что тогда
Нам щедро лился с неба в санки открытые,
На серую прежде гладь невского льда,
На наши объятья, ничем не прикрытые.
Ты помнишь тот радостно-шумный обед,
Как кто-то за тостом назвал нас супругами,
Как, тщетно пытаясь решиться на «нет»,
Лишь молча глядели с тобой друг на друга мы?
Ты помнишь, как мы возвращались домой?
Стемнело. Весь город был иллюминацией.
И зная: час-два – быть мне снова одной,
Нельзя было все-таки не улыбаться ей.
Вернулись. Темно было в доме пустом.
Еще два часа мимолетного счастия.
Не хуже меня это знаешь о нем:
Оно – не случайность, но все из случайностей.
«Я написала это в один из томительных дней без ожидания, без надежды видеть тебя, но когда свежи еще были воспоминания тех часов, – закончив петь, произнесла Евдокия, – если сложить все, что мы провели вместе…» Владимир не дал договорить, приложив пальцы к ее губам. «Не стоит. Впереди часы, принадлежащие нам без остатка». Теперь, когда так живо, так полно все пели для него дивные звуки, когда ему передавался трепет Евдокии, целующей его руку, почти вырвалось: вся будущность – наша. Остаться здесь, дома, в Парголове, и пропади все… Но Владимир не стал говорить напрасных слов и поддаваться порыву. Сейчас главное было – отогнать от себя все мысли, оставить одну: впереди целый день.