Жуковский встречал их в кабинете, где сидели пока лишь Крылов, которого Надя несколько раз видела и потому узнала, и еще несколько не знакомых ей человек. Василий Андреевич радостно приветствовал Россетти, его постоянную гостью и близкого друга, немного недоуменно – Надю и пригласил их присесть на кожаный диван подле камина. Низкая, но очень большая комната была перегорожена конторкой красного дерева – Жуковский любил писать стоя – по стенам стояли несколько книжных шкафов, вмещавших его обширную и богатую библиотеку. На каминной доске располагалось несколько изящных бюстов белого мрамора, привезенных Василием Андреевичем из-за границы. Разглядывая их, Надя не обернула головы к дверям, где уже встречали новых гостей. Не хотела верить себе, услышав за спиной голос, произнесший приветствие. Лишь когда Саша позвала ее, девушка поднялась, в полном смятении кивая головою и приседая в реверансе: перед нею стоял Плетнев. Учитель российской словесности поклонился, взял ее руку…
Нет, то определенно было не традиционное в институтах «обожание», когда воспитанницы избирали себе «предмет», который тайно боготворили, осмеливаясь лишь поднести к празднику вышитый кисет или встретить лишний раз в институтском коридоре. Надино чувство, выросшее из такой полудетской восторженной привязанности, ничуть не угасало, напротив, крепло, несмотря на то, что Плетнева она не видела уже более полугода.
«Надежда Егоровна, – произнес тот столь же удивленно, как и Жуковский, – я рад видеть вас здесь». «Здравствуйте, Петр Александрович», – едва слышно ответила Надя. «Василий Андреевич, это же моя ученица, Надежда Егоровна Ветровская», – обратился он к другу. – «Знаю-знаю, – отвечал тот, – имею счастье быть знакомым еще с одной твоей ученицей». Жуковский улыбнулся Россетти – та тоже когда-то слушала лекции Плетнева в Екатерининском институте.
Вскоре Петр Александрович отошел к кружку беседующих литераторов, и Надя вздохнула свободнее. А Жуковский, со свойственным ему радушием, принялся расспрашивать ее о дворцовой жизни, об отце, которого неплохо знал, но редко видел. Хозяину дома, конечно же, хотелось присоединиться к завязавшемуся разговору, но ни он, ни Россети не оставляли Нади, которая была заметно смущена в новой обстановке.
Кабинет наполняли все новые гости, среди которых она узнала князя Одоевского, не раз виденного ей в доме подруги Полины. Неожиданно рядом присела и Евдокия, ее старшая сестра.
– Софья писала вам? – спросила та, когда они обменялись приветствиями.
– Нет, все еще не могу дождаться письма и очень тревожусь, – ответила Надя. Евдокия хотела еще что-то отвечать, как к ней обратился какой-то господин и спросил:
– А вы читали «Чернеца», Евдокия Николаевна?
– Перевод госпожи Елагиной? – отозвалась она.
– Так это была Авдотья Петровна?! – отчего-то вдруг удивился господин, – Василий Андреевич, что же вы молчали, что автор этого блестящего перевода – ваша племянница? – обратился он к подошедшему Жуковскому. – Я хотел поглядеть, кто догадается, – улыбнулся Василий Андреевич. – И что же вы, Евдокия Николаевна, догадались? – с недоверием обратился к княгине тот господин. Наде он начинал казаться суровым. Она заметила, что вопрос этот смутил Евдокию, которая хотела было что-то отвечать, как раздался негромкий голос князя Одоевского:
«Мне писал об этом Иван Васильевич, господин Киреевский». Любопытный господин как-то странно поглядел на Евдокию и отошел к кругу беседующих. Княгиня обернулась к Наде, на лице которой было какое-то детское недоумение и нетерпение – она слышала столько новых имен, новых названий.
– Что это за повесть, о которой все говорят? – нерешительно спросила она. Евдокия, сразу разгадав, что сейчас чувствует Надя и узнав прежнюю себя в этой наивности, улыбнулась и проговорила:
– Замечательная немецкая повесть, переведенная племянницей Василия Андреевича, госпожой Елагиной. Она была опубликована в последнем «Европейце».
– Европейце? – вопрошающе глядела Надя.
– Это журнал господина Киреевского, ее сына. Недавно он был запрещен высочайшим указом. Пойдемте, об этом теперь все говорят.