Проезжая невдалеке от Калужской заставы на извозчике, которому приказала в Хвостов переулок, Евдокия снова и снова убеждалась в правдивости всех рассказов, что когда-либо слышала о старой столице. Если какой-то порядок домов здесь и существовал, то проследить его было не так просто, как в строгом Петербурге. Жилища москвичей напоминали скорее не городские особняки, а барские усадьбы со своими порядками, обычаями, целым патриархальным миром. Фруктовый сад, более или менее обширный и ухоженный, был принадлежностью почти каждого дома. Так что Евдокия не удивилась, когда, свернув с Якиманки в Хвостов переулок, оказалась перед небольшим, едва проглядывавшим из-за густой зелени, одноэтажным домом.
– Eudoxie, ma cherе! – через несколько мгновений услышала она и, оглянувшись, оказалась в объятьях тетушки.
Катерина Петровна Новосельская входила в круг многочисленной родни Евдокии и виделась с племянницею всего один раз – когда новобрачная княгиня, следующая из родной губернии в Петербург, останавливалась в ее подмосковном имении. Но и за одну встречу Евдокия успела проникнуться к ней чувством глубокой симпатии. Катерина Петровна обладала удивительной мягкостью и при этом живостью характера. У нее был талант поддерживать любую беседу, и оттого в ее доме могли встречаться и юные барышни, и дипломаты, и военные, и почтенные дамы в летах, и для всех она находила приветливое слово, всех успевала выслушать. Оттого Евдокия была уверена, что, если обстоятельства сложатся так, что ей нужно будет открыться Катерине Петровне об Одоевском, она не встретит никакого осуждения с ее стороны, напротив, найдет редкое и необходимое сочувствие.
Усадив Евдокию в кресла у окна в залитой солнцем комнате, Катерина расспрашивала ее о столичных родственниках. Подзабывшая язык гостиных за последнее время, она сбивчиво отвечала, с интересом оглядываясь по сторонам. В жилище m-lle Новосельской все выдавало хозяйку – молодую женщину, живущую в свое удовольствие. Полки уставляли различные фигурки любимого модницами китайского фарфора, диван украшали причудливые, верно из-за границы выписанные, маленькие расшитые подушки. «Ты позволишь взглянуть, как теперь носят в столице?» – вопрос Катерины Петровны прервал минутную задумчивость ее гостьи. – «Конечно, – с улыбкой кивнула Евдокия, – пойдем, я привезла и для тебя кое-что».
IV
Евдокия свернула с бульвара. Крапивенский переулок словно сомкнулся за нею, окружив ненарушимой, неестественной тишиною. Она будто готовила к предстоящему таинству. Прокатившиеся в сторону Петровки дрожки заставили оглянуться назад, гулким стуком отдалось в каменных стенах монастыря.
Она так долго искала это место, обойдя не один из многочисленных храмов в округе Трубы. И теперь, окруженная странною тишиною переулка, видела, наконец, перед собою небольшую церковь, где двадцать восемь лет назад крестили его. «Храм Сергия в Крапивенках, усыпальница князей Ухтомских», – прочла полустертую надпись на табличке у дверей. Тяжелая створка подалась, но пришлось собрать оставшиеся силы, чтобы открыть до конца – после нескольких часов пути и поисков среди душной, пыльной Москвы Евдокия чувствовала заметную усталость.
После прямого солнечного жара в низкой зале, напоенной запахами ладана и тлеющего воска, показалось даже прохладно. Она была совершенно пустою, и Евдокия опустилась на колени невдалеке от аналоя. «Боже Всещедрый, спасибо за жизнь», – так начиналась всякая ее молитва. Она всегда старалась только благодарить, но неизменно выходили и просьбы. «Господи, дай мне видеть его, дай наглядеться, отдохнуть душою под звуками голоса его, дай упиться его дыханием!..» На протяжении всей своей продолжительной молитвы Евдокия стояла на коленях, не чувствуя усталости и боли в ногах. C последними словами взор ее невольно поднялся к потолку. Уже привыкшие к полутьме глаза неожиданно встретили ясный луч дневного света, падающий из небольшого оконца высоко под куполом. Луч этот освещал роспись на потолке храма. Евдокии вдруг показалось, что лики ангелов устремлены на нее и исполнены немого упрека за дерзкую ее просьбу Всевышнему. Взор ее так же быстро и невольно опустился в порыве безотчетного страха и сквозь выступившие слезы блуждал по стенам, боясь вновь подняться. Евдокия не могла объяснить себе одолевавших ее чудовищных помыслов: во взглядах ангелов с потолка ей мерещилось что-то суровое: будто они услышали недостойную просьбу об одном из них и теперь поспешат вернуть в свою чреду небожителя, посланного в землю в обличии человеческом. «Он не для мира, но опустеет мир без него», – невольно прошептала Евдокия. В глазах все смешалось: зыблемые огни множества догоравших свечей сквозь слезы гляделись одним огромным изнуряющим солнцем. «Да что с вами, барыня? Битый час в духоте стоите, не мудрено в обморок упасть!»