…Тверская вся освещена, сколько хватает взгляда – всюду горящие фонари. И они – будто диковинки нам – в Питере их не зажигали от начала мая.
Пусть ночь здесь непроглядней и бездонней,
Чем в милых сердцу северных краях:
Я буду целовать твои ладони
При этих неусыпных фонарях!..
– экспромтом декламирует она, одновременно снимая маски с нас обоих. «Ты прямо как Соболевский, – смеюсь я, – только не хватает встать на табурет», – «На самом деле, у меня никогда прежде не выходило экспромтов», – рассеянно произносит она и вдруг неожиданно: «Пойдем до Газетного?» Не удивляюсь и не спрашиваю, зачем мы идем и как она без меня отыскала Газетный – вижу, как уверенно ступает впереди, молча догоняю и беру ее руку. Мы почти бегом спускаемся по Тверской. Едва различаю впереди силуэты кремлевских башен. Не глядя под ноги, сворачиваю в Газетный и вдруг чувствую под собою ступеньки – мы поднимаемся на крыльцо пансиона.
У порога она все так же молча делает мне знак подождать. Я стою на этом крыльце, что оставил десять лет назад, вдыхаю холодеющий воздух, и слышу, как она что-то приветливо говорит сторожу. Замечаю за собой, как внимательно прислушиваюсь к ее голосу – так странно было провести эти несколько минут без него. Но вновь – тишина, не нарушаемая ничем, кроме только мною слышимых звуков ее шагов. Неожиданно близко – ее лицо, и резких запах конопляного масла от большого старого фонаря, что освещает теперь нас обоих.
Проходим в парадную залу; она поднимает руку с фонарем, и я гляжу на эти неизбывные стены, которые, кажется, мы такими же найдем и десять, и двадцать лет спустя. Даже в старом стороже я узнал Онуфрича, что однажды, тридцатого, в пустом пансионе поил меня чаем с пряниками. А сегодня же в ночь тридцатое! Господи, она стала не только моею плотью и кровью, но моей памятью – памятью, которой мне всегда не хватало…
Догоняю ее: нежность, от которой не просто улыбаешься, но смеешься невольно. А она уже склонилась над почетной доскою и отыскала имя Жуковского. «Мне так не хватает Василия Андреевича, – поднимает ко мне глаза, – я особенно почувствовала это в понедельник у Авдотьи Петровны. Говорят, он вернется не раньше следующей осени», – «Александр Иваныч окончил курс вместе с ним», – прерываю я ее по-детски расстроенный вздох. «А остальные братья?» – «Гляди», – направляю свет фонаря чуть правее. «Николай Тургенев!» – неожиданно громко произносит она, и гулко отдается в высоких сводах. «Тсс-! – прикладываю руку к ее губам – не все имена можно кричать». «Не все. Только это». Она склонилась и поцеловала мою табличку, а я поднял к себе ее лицо.
«Степан Петрович тоже окончил с отличием?» – спрашивает она, продвигая свет дальше, – я давеча и не спросила, как он?» – «Готовится профессорствовать – преподавать словесность в нашем университете. А вот и Титов – они закончили курс на год позже меня. Так и не застал его в Москве: путешествует по Греции, все пишет о байроновских местах», – «Титов… Владимир Павлович? Не с ним ли ты работал над цензурным уставом?» – «Да, под началом его дяди Дмитрия Васильевича, что стал теперь министром юстиции», – «Это когда ты совсем не высыпался и не обедал? И благодаря тебе нам теперь разрешено ставить многоточия – надо же такое придумать: якобы под ними автор намеревается скрыть что-то противное закону или благопристойности!» – «Все-то ты помнишь», – не могу удержаться от улыбки. – «А как же иначе?»
Когда мы спустились по Тверской на Красную, кремлевские часы ударили всего два раза. Значит, тридцатое же наступило. Впервые задумавшись о времени за последний час, я отчего-то решил, что у нас его еще так много. И мы пошли до Якиманки – пошли по иллюминированным улицам, по едва слышно плещущим набережным.
Она разбудила меня, когда еще не начало светать. Я лежу и разглядываю вышивку на подушке, узоры теней, что движутся по стенам, и очертания случайной комнаты, на несколько часов ставшей нам домом.
Выходим на крыльцо. Уже чувствуется дуновение августа. Сегодня я еду в Варино, потом в Дроково и костромскую, и увидимся мы лишь глубокой осенью. Не замечаем подошедшей Катерины Петровны, лишь я отвечаю каким-то виноватым взглядом на ее неожиданно ободряющую улыбку. «Зачем ты так смотришь – Катрин не обыкновенная тетушка, но друг мне. Она никогда не осудит нас». Как странно звучат ее рассуждения о тетушках в преддверии столь долгой разлуки.
Я грею ее руки среди этой непроглядной промозглости, готовя себя ехать встречать с маскарада Ольгу, что, верно, созвала уже с дюжину незнакомых мне гостей на праздник, и видеть вечером Варвару Ивановну, которой впервые в жизни не смогу открыть душу.