Дни мои проходят очень весело – знакомство с прекрасным городом и новыми людьми как ничто другое способно рассеять. Думаю, еще около двух недель мы здесь пробудем, так что пиши мне по прежнему адресу, который знаешь. А пока прощай, дорогая моя, и не забывай верной твоей Александрины.
* * *
«Барыня, письмо для вас!» – Евдокия услышала голос вошедшей девушки и поднялась с кресел. «Письмо? Верно, от батюшки?» – приняла конверт: московская печать и подпись: от коллежской советницы Смирновой. Прочтя, тотчас села писать ответ.
Дорогая Александрина!
Как непривычно было увидеть «от коллежской советницы Смирновой» на твоем письме. У меня давно есть вопрос, который я никак не решалась задать тебе, и лишь теперь, в письме, обращаюсь с ним: счастлива ли ты, Саша? Отчего мы с тобою никогда не говорили об этом? Если я спрашиваю, значит, имею сомнения – скажешь ты и окажешься права. Мне показалось, что твое положение чем-то похоже на мое собственное, когда я только выходила замуж. С тою лишь разницей, что я по наивности была очарована князем Мурановым, а ты, насколько мне подсказывает чувство, шла за Николая Михайловича с ясным представлением о своем будущем муже… Прости мне эту нескромность, Саша, но беспокойство о тебе не позволяет мне молчать. У тебя не было выбора, ты не могла противиться воле государыни… Теперь тебе новая жизнь может показаться веселой и привольной, но если когда-нибудь ты вдруг узнаешь настоящее чувство… Дай Бог, чтобы я была не права, не хочу пугать тебя, лишь боюсь для тебя повторения собственной судьбы. Да, я давно не решалась открыться – и вот теперь вверяю свою тайну бумаге и почтовому пути между Петербургом и Москвою…
Не стану называть имен, ты и сама догадаешься – то человек из нашего дружественного кружка. Мы оба связаны неразрешимо, и какою тяжестью давят теперь на меня данные обязательства!
Я решилась говорить с тобою об этом еще и потому, что в письме своем ты будто случайно обмолвилась, что ищешь возможности отвлечься. Если я не права – прости и забудь все мною сказанное.
Я так благодарна тебе, дорогая моя, за рассказ о Москве – мне дорого любое упоминание о ней, городе, где он родился и вырос. А у нас все так же, Саша: всякий день те же дома, те же лица; должно сопровождать мужа на балы и рауты, никак не вырвусь даже к доброму Жуковскому. И он всюду сопровождает меня, даже начал танцевать вальсы, что прежде его никак нельзя было заставить – теперь ты наверняка поймешь, о ком я говорю!
Третьего дня, на Крещение, против Зимнего на Неве соорудили деревянный храм с широкой террасой, на которой было совершено торжественное молебствие. В открытой галерее помещались знамена гвардейских полков, которые принесли для освещения водой из иордани. В прорубь погружали крест, в это время из крепости палили пушки, а выстроенные в каре солдаты гвардейских полков стреляли из ружей. Как я изумилась, увидев государя в такой мороз в одном мундире – недаром ему дали прозвище богатыря! Но ты, верно, все это не раз уже видала, это я – впервые, потому и оказалась под сильным впечатлением, которым спешу поделиться с тобою.
На днях приехала из М-ска подруга Пашеньки, m-lle Валканова – она сирота и воспитывается одною бабушкой. Сестрица уговорила родителей взять девушку под свое покровительство и представить в свете вместе с нею. Это делает Поленьке честь – она так долго откладывала свой первый выход для того, чтобы дождаться Алины; бал назначен на завтра. Единственную радость мою составляет сейчас: глядеть на них – счастливых, беззаботных, венчающих себя цветами, такими же, как они, юными и прекрасными, или на тихое счастие брата с его женою. Для себя же я давно не мыслю ничего кроме редких, мимолетных, безмолвных встреч и долгого осадка горечи после… прости мне, Саша, такое письмо. Прости все здесь сказанное преданной твоею Евдокией.
IV
С другом любо и в тюрьме !—
В думе мыслит красна девица
А.И. Одоевский
Из дневника Софьи Мурановой
Февраля четвертого дня 1832 года, в Иркутске.
Вот уже месяц, как я еду по Сибири, и всюду меня встречают с неожиданным радушием и добротою. Более всего поражает бескорыстие: на всякую мою попытку заплатить за кров и стол слышу в ответ «Только Богу на свечку пожалуйте».
Цейдлер, местный губернатор, сегодня взял на проверку мои бумаги и сказал, что все письма я не смогу взять с собою. Семейство купца Нелюбина, в доме которого я остановилась, окружило меня таким гостеприимством и заботою, что порою меня одолевают мысли, которые я тотчас гоню от себя, как недопустимые, как преступные. То не сожаление, нет! но какая-то тень его, какой-то страх перед той покорной решимостью, с которою я сознательно навсегда отказываюсь от семейственного уюта, от дома…