- Василий Андреевич...я давно хотела сказать вам, - подняла она взгляд и встретила ободряющую доброту больших черных глаз – ровную и неизменную, на кого бы ни глядел Жуковский – будь то государь или бедный литератор, за которого он просил перед ним, - в этом взгляде никогда не появлялось тени лести или высокомерия, в нем светилось лишь то неизменное добросердечие, перед которым сейчас слегка растерялась Евдокия. - ...я хотела поблагодарить вас не только за сегодняшнюю поддержку, но за все, что вы делаете для меня, для нас.
Жуковский молчал, понимающе улыбаясь, и Евдокия продолжала.
- Я знаю, это против людей, против Бога даже... вы позволите спросить? – Жуковский кивнул. – Отчего вы сочувствуете нам, отчего помогаете? Вы же всегда стоите на стороне добра и правды?
- Евдокия Николаевна... вы право, задали мне вопрос, на который я сам себе не могу дать утвердительного ответа. Могу лишь судить по своему опыту, в котором правда по сути не всегда совпадает с правдой по форме. Думаю, вы меня понимаете? Но дело не только в этом. Знаете, мне известны те столь редкие в наше время чувства, что связывают вас и господина Рунского, - Евдокия невольно остановила шаги (они с Жуковским шли по коридору), - не спешите, сейчас я вам все объясню. Дело в том, что подобные дружеские отношения когда-то существовали между мною и вашей маменькой. Потом пути наши разошлись, после войны вы поселились в деревне. Не знаю отчего, но все это время мы ничего не знали друг о друге, не вели переписки. Хотя, я, должно быть, понимаю – у нее появилась семья, родились вы. Совсем другие радости и заботы. А дружество – оно нуждается в воздухе. В большей свободе, - задумался вдруг Жуковский - Но оно неподвластно времени: помните, тогда, встретившись летом в Царском, мы как-то вновь сошлись, и все прежнее с такою легкостью возобновилось.
- Маменька отчего-то никогда об этом не рассказывала, - удивленно говорила Евдокия.
- Но теперь вы понимаете одну из причин моего участия в вас – я попросту считаю себя кем-то вроде вашего родственника, - улыбнулся Жуковский.
- Василий Андреевич... да я же с детства на ваших стихах, - Евдокия, растерявшись, понизила голос. Ей не было удивительно такое отношение – представила, как она будет любить детей Рунского и Софьи, если суждено ей когда-нибудь их увидеть.
- Но это не значит, что я лишь из-за этого вам сочувствую – я очень люблю и вас, и князя Владимира Федоровича. К тому же, вы встретились когда-то в моих комнатах в Александровском дворце, и я считаю себя, в некотором роде, ответственным за вас обоих.
- Василий Андреевич, если бы вы знали, - на протяжении всего разговора Евдокия и не пыталась сдерживать чувств, - как он говорит о вас, вы позволите?
- Ну конечно же, - кивнул Жуковский.
- Он рассказывал, как в Москве, в пансионе, они с товарищами в тополином саду читали вслух и перечитывали целые строфы, целые страницы, как вы дарили им ощущения нового мира, так что до сих пор запах тополей напоминает ему Теона и Эсхина...[8] он признавался, что все происшествия внутренней жизни обозначает вашими стихами...Если уж сказала об этом..., - Евдокия начала было и смутилась, Жуковский поднял на нее ободряющий взгляд. - ...и чувство наше, и оно под ваши стихи зародилось: На воле природы, на луге душистом... – почти шепотом проговорила Евдокия. Внезапно уже не сдерживаемые слезы выступили у нее на глазах, и, пожав руку Жуковского, она оставила его в полной растерянности. В смущении ускоряя шаг, она столкнулась с выходившей из комнаты Александрой. Та, увидев Евдокию, взяла ее под руку, увлекая за собою к зале.
- Ma chere, - говорила Смирнова, - ты могла бы сегодня остаться у меня? Все объясню потом – сейчас, сама понимаешь...
- Да, конечно... смогу, - от неожиданности не совсем уверенно отвечала Евдокия.
- А вот и Александра Осиповна! - произнес кто-то из гостей, и Россети вновь оказалась вовлечена в их круг.
«Что же, значит сегодня у меня день объяснений, пусть так», - подумалось Евдокии.
И действительно, после того, как она высказала все Жуковскому, последовал первый со времени их знакомства откровенный разговор с Россети. Александра впервые выговорилась о Смирнове, об искусственности своего видимого счастья, обо всем, что писала ей в Москву Евдокия. Она проговорили до рассвета и расстались с каким-то чувством легкости от павшего груза невысказанных слов и сознанием еще окрепшей дружбы.
VII
Евдокия осталась дома одна – словно предчувствуя что-то, не поехала вместе со всеми на острова. Там устраивались пышные гулянья с участием императорского двора и августейшей четы. Дом опустел вскоре после полудня. Евдокия сидела у окна, выходившего во внутренний двор, и глядела то на небо, что сегодня было каким-то не по-зимнему ясным и высоким, то на одно из окон второго этажа флигеля Ланских.