- В том то и дело, что нет... но, думаю, Пушкин и Жуковский, которые хорошо тебя знают, будут лучшею порукой, и представят всем остальным. Только не беспокойся, - говорил Владимир.
- С тобою я ни о чем не беспокоюсь, только вот не знаю, что в такой случае следует надеть?
- Я сам тебя одену.
* * *
- У нас еще есть время, - произнес Одоевский. Они вышли во двор, покрытый розовеющим снегом, и остановились у ворот.
- Все наши кареты уехали, - обернулась к нему Евдокия, - поймаем извозчика?
Едва выйдя на Мильонную, встретили свободные сани, остановили их и устроились на сиденье, показавшемся таким удобным.
- На Невский, к лютеранской церкви, - приказал Одоевский.
Ехали по городу, залитому закатным солнцем, и чувствовали, как с ним безотчетная отрада льется в душу. Евдокия прижималась щекою к бобровому воротнику его шубы, глядя, как быстро исчезает на нем снежная пыль, на поворотах поднимаемая полозьями. И невский лед, и окружавший его гранит не казались серыми, все было залито розовым золотом. Не сразу заметили, как сани остановились. В один голос произнесли «Спасибо!», и Одоевский протянул извозчику рубль, не приняв сдачи – в такие минуты ему хотелось со всеми делиться своей радостью.
Выйдя из саней, оказались прямо перед кирхой в готическом стиле, недавно возведенной, которой невольно залюбовалась Евдокия. Владимир взял ее под руку, и они направились ко входу во флигель. На звон колокольчика вышел смирдинский служитель:
- Проходите, господа литераторы». Евдокия не удержалась от улыбки, хотя за нею крылось глубокое смущение. Одоевский не мог этого не заметить. Когда они вошли в небольшую переднюю, откуда из комнаты доносились голоса собравшихся гостей, Евдокия остановилась у дверей в откровенной растерянности. Неожиданно теплые руки Владимира легли на ее открытые плечи.
- Ну же, решайся, - заглянул он в ее глаза, склонив голову, - никто тебя там не съест, без того будет довольно угощения. Разве только я – после обеда. - Увидев, что Евдокия даже не улыбнулась, понял, что она серьезно смущена, даже напугана. - Прошу, - еще приблизился к ее лицу, - не тревожься, пожалуйста, - я все время буду рядом. Вот сейчас войдем, и тут же, с порога представлю тебя, как любительницу российской словесности. Уверен, Василий Андреевич меня поддержит, да и Александр Сергеевич. Хорошо?
Она сжала его руку и кивнула:
- Пойдем.
Они оказались в просторной высокой зале, все стены которой были заполнены стеллажами с книгами – то была библиотека. Все пространство посреди нее занимал длинный стол, накрытый, по меньшей мере, на полсотни человек. И хотя собралась только еще половина приглашенных, Евдокии показалось – гораздо больше, и все столь многочисленные взгляды устремлены сейчас на нее и Одоевского.
- Владимир Федорович, - произнес кто-то.
- Здравствуйте, господа, - Одоевский и сам почувствовал легкое смущение, - позвольте представить вам княгиню Евдокию Николаевну Муранову, большую почитательницу российской словесности. Александр Федорович, – почтительно кивнул он подошедшему хозяину, одним взглядом стараясь заручиться его поддержкой для Евдокии.
Смирдин понимающе кивнул и радушно предложил гостям садиться и чувствовать себя как дома. Это был невысокий человек с живыми глазами, фигура которого заметно внушала уважение собравшимся. Недаром господин Смирдин прошел путь от посыльного в небольшой лавке до хозяина самого крупного и известного из петербургских книжных магазинов. Разглядывая его, Евдокия не сразу заметила Пушкина, рядом с которым они с Владимиром заняли места за столом.
- Здравствуйте, Александр Сергеевич! - обрадовалась она.
- Вы позволите заявить о ваших правах присутствовать здесь как литератора? – Пушкин улыбался, но в голосе его не было насмешки.
- Не стоит, Александр Сергеевич. Если вы о том стихотворении из «Северных цветов», то это вовсе не...
- Ага! Значит, стихотворение все же ваше - в торжествующей улыбке Пушкина показались зубы – белые, ровные, как отметила Евдокия. Она только теперь вспомнила, что напечаталась тогда с одними инициалами и спросила Пушкина, как он догадался.
- О, то было несложно! Увы, у нас в Петербурге совсем нет пишущих дам. Вот Россети – знаю, вы дружны с нею – так замечательно рассказывает, что должна почесть долгом перед потомками писать свои записки. Я, в свою очередь, поставил себе долгом убедить ее в этом. Вот в Москве – другое дело: там есть г-жа Тимашева, там есть г-жа Елагина, племянница Василия Андреевича (кстати, где же он?), она замечательно переводит, в одном из нумеров несчастного «Европейца» повесть «Чернец», рекомендую…- Евдокия хотела было спросить, отчего «Европеец» несчастный, но не стала прерывать увлеченной речи Пушкина – ...там есть, наконец, г-жа Сушкова, совсем еще юная девушка, вы с нею, верно, ровесницы – у нее очень милые стихи. Я раз встречался с нею в Москве у князя Голицына, а одно из стихотворений Евдокии... Петровны, если не ошибаюсь, пару лет назад Вяземский поместил в «Северных цветах», не правда ли, Петр Андреич?