- Я наслышана о выдающихся заслугах этих господ, - вполголоса проговорила Евдокия.
- А посередине - господин Семенов – хороший человек, хотя и цензор, - продолжал Пушкин. Вдруг лицо его озарила неожиданная широкая улыбка, и, обращаясь к напротив сидящему Семенову, поэт произнес:
- Ты, брат Семенов, сегодня, точно Христос на Голгофе!
Многие смеялись, удалось развеселить даже Жуковского, чего и добивался Пушкин. Евдокия сдержанно улыбнулась и переглянулась с Владимиром, которому эта шутка тоже не пришлась по душе.
Вскоре Греч произнес очередной тост «За процветание русской литературы», ради которого все поднялись с криками «ура». Кроме литераторов на обед были приглашены несколько петербургских художников, постоянных участников смирдинских изданий. И, несмотря на то, что обед продолжался, один из них отошел к нише окна и начал делать зарисовку присутствующих.
- Мы с тобою, возможно, окажемся на будущем рисунке господина Брюллова, - шепнул Одоевский, склонившись к Евдокии.
Было сказано уже немало тостов – конечно же, за здоровье хозяина, при произнесении которого граф Хвостов, поднявшись, пробормотал стихотворение, не всеми услышанное; здоровье Крылова, Жуковского, Пушкина – в том порядке, в каком они почитались по литературным заслугам. Немного погодя последний поднялся со словами:
- Господа! Предлагаю тост за очаровательную Евдокию Николаевну, – княгиня попыталась остановить поэта, но тщетно, Пушкин продолжал, - за то, чтобы российская словесность не только процветала, но цвела – такими прекрасными цветами!
- За княгиню! - поднялся из-за стола и Жуковский. Евдокии ничего не оставалось, как встать вместе со всеми, несмотря на то, что охватившее ее смущение едва ли позволяло твердо держаться на ногах. Среди множества голосов, произносивших «за княгиню» и «за Евдокию Николаевну» послышался один «за княгиню Одоевскую». Кто это сказал, все ли услышали, или то была лишь игра воображения – она не знала. Только вместо смущения и тревоги пришло чувство безотчетной радости, охваченная которой, уже садясь, она услышала родной тихий голос:
- Я горжусь тобою, княгиня Одоевская.
Когда пришло время подавать десерт, кто-то из не знакомых Евдокии гостей начал раздавать каждому листки - как выяснилось, с тем стихотворением графа Хвостова, что он произнес за тостом:
«Угодник русских муз,
Свой празднуй юбилей,
Гостям шампанское
На новоселье лей,
Ты нам Державина,
Карамзина из гроба
К бессмертной жизни вновь воззвал»[9]
Оказалось, какой-то ловкий господин успел его записать, и тотчас оно было процензуировано, набрано и отпечатано на каждого из гостей. Обед завершился оживленно, за обсуждением этого «мороженого», как пошутил Пушкин.
* * *
- Друг мой, ты будешь участвовать в затеваемом альманахе?
- А ты?
Евдокия рассмеялась в его бобровый воротник:
- Что же, теперь, когда сам Пушкин провозгласил меня литератором, я просто обязана принести свою дань «Новоселью» Смирдина!
Они ехали в санях по набережной, откуда открывался вид на Михайловский дворец. «А на Елагином, верно, уже зажглась иллюминация, и начались танцы», - подумала Евдокия. Было только начало десятого, а императорские балы обыкновенно продолжались далеко заполночь, так что они с Одоевским могли не расставаться еще несколько часов. Остановив сани у ворот Озеровых, они вошли в неосвещенный дом.
* * *
- Полин, ты - как хочешь, а мы идем спать, - зевал Михаил, поднимаясь по лестнице и поддерживая под руку Аглаю, утомленную танцами. Прасковье спать не хотелось, и она отправилась в покои сестры с подсвечником в руках. Очертания комнаты выступили из темноты, и княжна слегка испугалась, увидев спящего в креслах князя Одоевского. Но, быстро сообразив, начала будить обоих:
- Владимир Федорович, прошу вас, вставайте! Дуня! - тронула за плечо сестру – княгиня выехала немного позже нас, но вот-вот будет дома, - увидев, что Одоевский открыл глаза, говорила девушка.
- Прасковья Николаевна, благодарю вас, - поднялся с поклоном Владимир, – душа моя, мне должно идти – как жаль тех минут, что мы проспали, - склонился он к Евдокии.
- Не стоит, гляди, прошла всего четверть часа. Поторопись, хотя мне и тяжело отпускать тебя, - говорила она, вслед за Владимиром спускаясь по лестнице. Руки их разъединились в темноте у порога.
- Ты, верно, не станешь жалеть о том, что не поехала с нами, что бы я ни рассказывала, - говорила Прасковья через несколько минут, когда у Евдокии накрыли к чаю.