- Поедем, – не сдерживая улыбки, отвечала Евдокия, - на гулянья.
- На гулянья? А куда?
- Я даже не знаю. Но мы вчера проезжали, помнишь: городки тянутся до Исаакиевской – верно, туда. Право, больше года живем в Петербурге и ни разу не видели, как гуляет простой русский народ!
- Мне тоже любопытно, обещай, что все расскажешь. Пора, до свидания! - Прасковья пожала руку сестры и поторопилась идти.
Евдокия задумалась о том, как ей следует одеться, чтобы смешаться с толпой. Среди ее нарядов, конечно, ничего подходящего не было, но она знала, кто может ей помочь.
- Савелий Прокофьич – обратилась она к камердинеру, спустившись вниз, – позовите ко мне, пожалуйста, Глашу.
- Сейчас, Евдокия Николаевна, только разыщу. Небось опять куда запропастилась, бедовая девка... нет, я же отправил ее в большую залу серебро чистить. Глашка! - позвал Прокофьич уже на ходу.
Это была девка смышленая и работящая, если найти к ней подход. Живого ума с хитрецой у Глафиры было не занимать. Евдокия иногда просила ее передавать письма Одоевскому – Глаша водила знакомство с его людьми и могла делать это, не вызывая никаких подозрений. А в благодарность дарила разные наряды и безделушки, вот и теперь решила обратиться за помощью.
Не прошло и пяти минут, как вернулся Прокофьич, а за ним Глаша. Это была высокая девушка с темно-русой косою, в которую была вплетена яркая лента. В осанке и выражении бровей ее читалась какая-то озорная сила.
- Вот, Евдокия Николаевна, привел, как вы изволили приказать.
- Спасибо, Савелий Прокофьич. Отправьте, пожалуйста, кого-нибудь другого продолжить чистку серебра, - сказала Евдокия и, сделав знак Глаше следовать за нею, направилась ко входу во флигель, где жила прислуга.
- Глаша, поможешь мне?
- Как не помочь, Евдокия Николаевна, - отвечала девушка, - опять князюшке вашему что передать?
- На этот раз поинтереснее. Веди меня в свою комнату, - говорила Евдокия, пропуская Глашу вперед.
Она прощала ей вольности вроде «князюшки» - знала, что девка она добрая, хотя иногда и заговаривается. Однажды завела разговор:
- Жалко мне вас, Евдокия Николаевна. Истосковались по нему совсем – я же вижу, как вы все горюете. Что же князюшка-то ваш бросил бы жену свою - я видела ее – ровно колода – взял бы да и увез вас с собой в заграницу какую?
Евдокия тогда раз повысила голос и наказала Глаше не судить о чужой жизни, и не потому только, что она барская. С тех пор девушка стала скромнее в своих речах, хотя Евдокия замечала, как ей порой хочется что-то сказать. Ей и самой было бы любопытно послушать, к примеру, что говорят у Ланских, но княгиня сдерживала себя, помня о приличиях.
Вошли в небольшую низкую комнату, незатейливо украшенную разными ярморочными безделушками да Глашиным рукоделием.
- Милости прошу, барыня, - сказала девушка. Евдокия, не теряя времени, разъяснила ей, куда она отправляется и как хотела бы выглядеть. Смышленая Глаша тотчас же принялась подбирать подходящую одежду, и не прошло и четверти часа, как Евдокия не без изумления разглядывала в зеркале себя, облаченную в широкую пеструю юбку и телогрейку на овчинном меху, надетую поверх ярко-синей блузки. На голове был узорный платок с бахромой, на ногах – красные сапожки с каблуками.
- Что, Глаша, похожа я на простую горожанку?
- Барскую-то стать ничем не скроешь, - отвечала девушка, – знаете, Евдокия Николаевна, если бы вы позволили немного вас подкрасить, подрумянить... Тогда уж точно никто не признает!
- Делай, как знаешь, Глаша, - присела у зеркала Евдокия, - в этом ты лучше меня понимаешь.
Обрадованная девушка, растворив дверцы шкафа, начала извлекать оттуда разные склянки и коробочки, расставляя их перед Евдокией.
- Немного брови подсурьмить, еще румян – суетилась Глаша, – что ж, глядитесь, барыня, как вам? - вскоре спросила она.
Из зеркала на Евдокию глядела щеголеватая, разрумяненная девица, поводившая угольно-черными бровями – было очень непривычно чувствовать на них слой сурьмы. Получившийся образ пришелся по душе княгине, она не ожидала, что так легко станет почти не узнаваемой. В окне за зеркалом она заметила подъезжающую к дому коляску и, поблагодарив Глашу, поторопилась к выходу. Подошла к двери, и тотчас же зазвонил колокольчик – решила отворить сама. Перед нею стоял невысокий мужичок в яркой рубахе, заправленной в шаровары, больших сапогах и глубоко надвинутой на лоб фуражке.
- Позовите барыню, Евдокию Николаевну, - проговорил он. По нелепо изменившемуся голосу было ясно, что Одоевский узнал ее, просто решил немного пошутить.