Князь быстрыми шагами вышел из гостиной.
- Княгиня, вы меня интригуете! - говорил Жуковский, уже начинавший догадываться, что для него приготовили.
Через несколько минут в гостиную вслед за Михаилом вошли сестры. Князь поставил два стула посреди комнаты и вернулся к улыбающейся матери и удивленному Жуковскому. Да, это были Евдокия и Прасковья, но в первую минуту едва ли их узнал кто-то, кроме посвященных в затею. Даже Одоевский не сразу понял, кто перед ним, пока не разглядел родного лица. Сестры были одеты в наряды времен юности их матери, высоко подпоясанные платья: Прасковья - в голубое, Евдокия – в зеленое. Княжна склонилась к гитаре, и едва слышный восхищенный шепот пронесся по гостиной – великолепные волосы Прасковьи, предмет всевозможных комплиментов, были мелко завиты и уложены в высокую античную прическу по моде александровского времени. Евдокия невольно улыбнулась, радуясь за сестру, и обратилась к присутствующим: «Мы бы хотели посвятить этот романс Василию Андреевичу Жуковскому». Тот кивнул в недоуменной благодарности, а Варвара Александровна взглядом дала понять: «Начинайте». Евдокия присела, взяла гитару, и полились стройные звуки вступления. Одоевский и не пытался отвести глаз, - теперь это не могло показаться предосудительным. До того момента он знал лишь радостное чувство того, что его слушают, теперь же исполнялся нового, неведомого прежде: Евдокия начала петь.
Минувших дней очарованье,
Зачем опять воскресло ты?
Кто разбудил воспоминанье
И замолчавшие мечты?
Шепнул душе привет бывалый;
Душе блеснул знакомый взор;
И зримо ей в минуту стало
Незримое с давнишних пор.
О милый гость, святое Прежде,
Зачем в мою теснишься грудь?
Могу ль сказать: живи надежде?
Скажу ль тому, что было: будь?
Могу ль узреть во блеске новом
Мечты увядшей красоту?
Могу ль опять одеть покровом
Знакомой жизни наготу?
Зачем душа в тот край стремится,
Где были дни, каких уж нет?
Пустынный край не населится,
Не узрит он минувших лет;
Там есть один жилец безгласный,
Свидетель милой старины;
Там вместе с ним все дни прекрасны
В единый гроб положены.[13]
Да, она пела для Жуковского, но Владимир знал: все, что бы она ни делала – и для него. В этих звуках ему слышалось что-то, принадлежавшее только им: воспоминания о днях, проведенных в Парголове. Раздавшиеся аплодисменты прервали раздумья Одоевского, и он невольно отвел взгляд от Евдокии. Жуковский благодарил сестер, Аглая в голос восхищалась их нарядами, гости наперебой хвалили игру Прасковьи, пение Евдокии и оригинальность замысла Варвары Александровны. Бросив взгляд на дверь к лестнице в свой кабинет, Владимир с улыбкою заметил несколько выглядывающих лиц. То были его знакомые – литераторы, ученые и музыканты, чуждые большому свету, которые никогда не входили в княгинин салон, зная, какие взгляды будут посылать в их сторону некоторые дамы и господа. Но сейчас, не удержавшись, они скромно заглядывали в гостиную, верно, заслушавшись романса. Одоевскому вдруг стало жаль этих людей, многие из которых встречали интерес и уважение к себе только в общении с ним – в его небольшом кабинете слушали их речи, читали их сочинения, радовались их успехам. Но, в то же время, Владимир считал себя много несчастнее их: как хотелось ему иногда стать таким вот бедным музыкантом в гороховом сюртуке, живущим в безвестности, но на свободе, без обязательств главы русской аристократии.
Подойдя к двери и поприветствовав своих гостей, Владимир сказал: - Простите, что я задерживаюсь, господа. Поднимайтесь, пожалуйста, в кабинет, я скоро подойду.
- Да мы подождем, Владимир Федорович, не стоит беспокоиться, - произнес подошедший Иван Петрович Сахаров, высокий господин с длинными светлыми волосами и густыми бровями, из-под которых он отнюдь не робко смотрел в сторону светских щеголей. Пожалуй, один только Сахаров не обращал внимания на усмешки и перешептывания, которые вызывал среди общества его длиннополый сюртук. Он всегда проходил гостиную княгини медленно и с полным достоинством.
Владимир подошел к Жуковскому, приглашая его по обыкновению подняться наверх, в кабинет. «И правда, князь, пора», - произнес Василий Андреевич, кивая Плетневу и еще нескольким постоянным гостям салона Одоевского. Вслед за ними поднялась и Евдокия, но неожиданно ее удержал за руку Павел.
- Куда вы? – сухо спросил он.
- Вы позволите мне подняться в кабинет князя с Василием Андреевичем? - спокойно проговорила Евдокия, и это ее спокойствие внезапно разозлило мужа.
- Нет, вы явились со мною и изволите оставаться при мне, - отрезал он.