Обыкновенно не придававший значения присутствию жены в кабинете хозяина или попросту не замечавший ее, теперь Павел с неожиданным упорством удерживал Евдокию: внимание к ней в обществе после пения было приятно самолюбию князя. Ему хотелось теперь слышать комплименты в адрес своей жены, княгини Мурановой, которая этим блестящим светским положением была обязана ему.
- Но вы же никогда не препятствовали мне, отчего же теперь? – попыталась возразить Евдокия. Голос ее еще оставался спокойным, но вся она, исполненная какого-то ледяного трепета, едва скрывала дрожь в руках. Ей вдруг показалось, что муж может о чем-то догадываться. Павел же был просто разозлен ее непокорностью.
- Оттого что вы – моя жена и изволите оставаться при мне, - князь говорил вполголоса, но в тоне его уже слышна была ярость.
Евдокия вдруг поняла, что это перешло предел ее терпения и сделалось невыносимым, ее оставил страх, была лишь уверенность, что пришло время решительного объяснения: «Среди переполненной гостиной его жены? – Ну и пусть». Это еще усилило ее порыв: желание поскорее уйти отсюда, чтобы не видеть самовара Ольги Степановны, не слышать льстивых речей чуждых, ничего не значащих людей или разговоров о поступлении к мадам Мальпар...[14]
- Что же, тогда будет лучше, если я более не стану называться вашею супругой, - тихо, но четко произнесла Евдокия и, кивнув, развернулась к выходу из гостиной. Знала, что он не побежит за нею, не остановит – условности всегда были у Павла на первом месте, и скандала он не допустит ни при каких обстоятельствах. Евдокия ускорила шаги, а за дверью почти побежала и остановилась перевести дух только на верхней площадке лестницы. Она дрожала, как в лихорадке, чувствуя, как горит лицо, как стучит в висках, как силы, все вылитые в этих немногих словах, стремительно покидают ее. Опасаясь, что закружится голова, Евдокия села на ступеньку и закрыла лицо руками.
Павел так и стоял в одном из уголков гостиной, пораженный скорее не словами Евдокии, а их внезапностью. В таком немного странно глядевшемся положении, с невольно разведенными руками, застал князя его короткий приятель Виктор Вревский.
- Уж каким-каким, а растерянным я тебя, брат, вижу впервые, - произнес молодой человек, заглядывая в лицо Павлу – или случилось что?
- Кажется, от меня только что ушла жена, - ответил князь, решив преподнести это в шутливой форме.
- Не вынесла измен? Понимаю – в тон другу отвечал Вревский.
- Ты что, думаешь, она о чем-то догадывалась? Такая простота...
- Справедливости ради, не такая уж и простота, - многозначительно произнес Виктор.
- Что ты имеешь в виду? – заинтересованно поднял голову Павел.
- А то, что супруга твоя, теперь уже, верно, бывшая, - лукаво улыбался Вревский, – тоже не без греха.
- Что ты хочешь этим сказать? – Павел недоумевал все больше и больше.
- А то, дорогой друг, что добродетельнейшая Евдокия Николаевна и столь же добродетельнейший хозяин этого дома... - понизил голос Вревский, но Павел прервал его, рассмеявшись:
- Выбрал ты время для шуток!
- Не веришь? – Виктор произнес это так серьезно, что Павел невольно еще прислушался.
- Откуда тебе это известно? – проговорил он.
- Долгая история, друг мой, но ты и здесь посмеешься: с нее началось наше знакомство с очаровательной Aline. Любопытно вспомнить. А теперь, признаться, меня она начинает утомлять. Все они одинаковы, друг мой, через пару месяцев эта деревенская наивность так наскучит, что снова потянешься к Софье Остафьевне.[15]
- Ты неисправим, - улыбнулся Павел. Но Алина – право, такое прелестное созданье, я бы не желал ей встречи с тобой. Уверен, найдется тот, кто сможет составить ее счастье.
Острое любопытство, загоревшееся в нем после слов Вревского о жене, уступило место мыслям об Алине, которая с недавнего времени завладела его вниманием. В ней он видел тот идеал супруги, который не сбылся для него в Евдокии – женщина веселая, живая, любящая свет и умеющая искусно обращаться в нем, которая могла бы по достоинству оценить его положение и богатство и еще приукрасить его собою. Он не стал говорить ничего Вревскому, чтобы не оказаться перед ним в двусмысленном положении, но про себя подумал, что сложившиеся обстоятельства очень кстати. После развода свататься к девушке с хорошим приданым и репутацией он бы не решился, а вот Алина в ее положении могла бы составить ему партию. Она уже так нравилась ему, особенно теперь, когда мысль о Евдокии вызывала лишь досаду и даже презрение, что он почти закрывал глаза на предрассудки. Напротив, он сможет стать для Алины спасителем, что даст ему еще большую власть над нею - то, на что он рассчитывал в своем браке и горько ошибся.