- А как же чай? - оглянулась она. Не могла тихо не рассмеяться увидев, как Владимир почти побежал вниз по лестнице – он весь был в этой рассеянности, суетливых движениях и милом ребячестве. Евдокия глядела ему вслед и осознавала счастье того, что скоро она будет принадлежать только этому человеку. Пусть так было уже давно, но теперь никто не сможет упрекнуть ее в этом, а ее расторгнутый брак укрепит их невенчанный союз.
Через несколько минут в кабинет вошел Одоевский и следом за ним Евдокия. Шевырев, оглянувшись и заметив их, сразу вышел навстречу.
- Позволь представить тебе княгиню Озерову, - обращаясь к другу, произнес Владимир.
«Какие же мы все-таки дети! – смеялась про себя Евдокия - Что я, что он. Радуемся каждой мелочи, пользуемся всякою возможностью... «Е.О.» в «Северных цветах», «княгиня Одоевская» на обеде у Смирдина, и вот теперь моя девичья фамилия – никто не стал бы придавать подобному значения, а мы так бережно собираем эти крохи, будто из них может сложиться полное счастье».
- Степан Петрович Шевырев, - отрекомендовал друга Владимир. Тот сразу обратился к Евдокии:
- Княгиня, я был так очарован давешним пением, что не могу не попросить вашего альбома.
Владимир невольно улыбнулся - он всегда так радовался успехам Евдокии. Сегодня же, впервые услышав, как она поет, он поначалу даже рассердился оттого, что не знал ее голоса прежде. Но теперь был особенно счастлив слышать приятные слова от друга, которому не мог прямо сказать: «Она моя, я горжусь ею», но всем своим видом невольно давал это понять.
- В таком случае, прошу меня извинить, господа. Я сейчас вернусь, - Евдокия отправилась за альбомом, который лежал в ее карете. Не было больше смятения – после разговора с Владимиром, после его радостных взглядов и неожиданных поцелуев, в ней осталась лишь легкая уверенность в лучшем.
Одоевский долго смотрел ей вслед, даже когда дверь в кабинет закрылась, и обернулся к Шевыреву с нескрываемой радостью на лице. Молодой человек не стал ни о чем расспрашивать Владимира – догадывался, что причина радости друга не только в их встрече, что здесь дело, скорее, в молодой прелестной княгине.
- Кто она, эта Евдокия Николаевна? - спросил он.
- Дочь Николая Петровича, вице-директора департамента, где я служу, - немного сбивчиво ответил Одоевский.
- А кто ее супруг? – решил задать Шевырев и этот вопрос. На несколько секунд установилось неловкое молчание, но оно было прервано вошедшей Евдокией.
- Пожалуйста, Степан Петрович, - протянула она Шевыреву свой старый альбом в кожаном переплете. Обложка его была украшена еще девичьей монограммой – Евдокия не стала менять ее.
- Я, с вашего позволения, присяду, - отходя, произнес Шевырев и устроился в креслах у окна с альбомом.
А Евдокия, еще не видевшая сегодня никого из гостей, по своему обыкновению стала приветствовать каждого, подавая руку и обязательно о чем-нибудь спрашивая. Одоевский, оставаясь на месте, молча любовался ею. «Ни одна из женщин – тех, что там, внизу, и не посмотрела бы в их сторону... Помню, как первый раз она появилась здесь. Как потом ко мне подошел кто-то... теперь уже не вспомню, кто, и сказал:
- Владимир Федорович, что за ангел был сегодня с нами? Мне никогда не приходилось говорить с дамой большого света, как с равной, а их светлость сами подошли и протянули мне руку. На что я ответил:
- Это не дама большого света и никакая не светлость. Ты прав в одном – это, действительно, ангел. В таких случаях я бывал порою неосторожен и забывался – возможно, кто-то догадывается. Думаю, что Сахаров – определенно. С его-то проницательностью».
Владимир подошел ближе к кружку беседующих. Евдокия как раз говорила с Сахаровым:
- Как ваши дела, Иван Петрович? Скоро ли увидят свет «Сказания русского народа»?
- Да, верно, к лету. Если эти типографские плуты опять чего не напутают. Сахаров говорил резко и отрывисто и вовсе не был расположен менять тон на восторженно-подобострастный, когда к нему подходила Евдокия. Именно за это она уважала его особенно.
- Будем надеяться, Иван Петрович, будем надеяться, - улыбнулся Одоевский и отошел к окну, где сидел Шевырев. Тот уже поднял глаза от альбома, в который лишь записал стихотворение – его большая часть была готова еще в гостиной, после пения Евдокии.
- Можно я взгляну... пожалуйста? - обратился к другу Владимир. Шевырев с улыбкой протянул ему раскрытый альбом. Чем больше он смотрел на Евдокию и Одоевского, тем сильнее убеждался, что между ними не может быть никаких тайн. Он сейчас не задумывался – радоваться за них или осуждать, поговорить с Владимиром или промолчать. Но, глядя на оживающее и словно свежеющее лицо друга, обращенное на эту прекрасную женщину, по какому-то необъяснимому велению сердца избравшего его, смешно сутулившегося и вечно погруженного в свои занятия Вольдемара, Шевырев склонялся к тому, что именно такого счастья он всегда желал своему товарищу. А Владимир, раскрыв альбом, начал читать: