Прозрачным сумраком объят
Неугомонный Петроград…
А что у вас? какое время -
Для пробужденья или сна?
И наступила ли весна
С чредой живительных явлений?
Как полнит счастьем ваша весть,
Как я спешу ее прочесть
В семье - родным, в кругу - знакомым.
Сбылись надежды давних лет:
Пусть брата свадебный обет
Я не услышу, пусть в суровых
Лесах Сибири будет он
Для неразрывности скреплен,
Я, через версты и заставы,
Сольюсь ликующей душой
С одной немолчною хвалой
Сердец, что счастливы и правы
Перед лицом Его. За вас!..
Жаль, неизвестен точный час
Грядущего соединенья,
Когда б молиться я могла,
Благодарить за те дела,
Что принесли осуществленье,
За ваш благословенный май.
Да не оставит Бог ваш край,
Людьми забытый, полудикий,
Где на забвенье, тяжкий труд
Обречены и все несут
Безмолвно сотни душ великих.
О, как же твой удел счастлив:
Все без остатка разделив,
Себя отдать тому, кем дышишь.
И пусть в безвестности глуши,
Была бы сила - для души,
Была б над головами крыша.
А мне…и далее идти
По безотрадному пути,
Нести, что непереносимо…
Но не об этом речь. Прощай!
Ему известье передай…
И да пребудет с вами сила!
Софья опустила глаза. Рунский заметил, как она украдкою смахивает слезы, потянулся обнять ее и услышал за собою голос Одоевского: «Кажется, я понимаю, за что Володя любит эту женщину», - произнес он. Рунский, с искреннею радостью услышавший это, улыбнулся и кивнул Александру. Софья уже не прятала глаз. В полутьме она не могла разглядеть, что не сдерживают слез и остальные женщины.
XI
Ее легкая летняя коляска отъезжала от здания Святейшего Синода, направляясь к Петергофской дороге. Форточки были раскрыты, и благоуханный воздух был упоителен после долгого ожидания в душной зале.
На все вопросы она отвечала сразу же, без затруднений, с какою-то даже пугающей прямотой и легкостью – так, что расспрашивающий чиновник отпустил ее неожиданно быстро. Он только сказал, что прошение о расторжении брака принято к рассмотрению, и от себя добавил, что, вероятно, вскоре будет удовлетворено. Нельзя было не заметить той пылкости и искренности, с какими эта молодая женщина сама, в лицо незнакомому мужчине, признавалась в супружеской измене. То была непреодолимая воля к свободе, для которой не существует преград и, тем более, условностей.
Они договорились встретиться в Екатерингофе в начале второго часа. Проезжая Красный Кабачок, Евдокия заметила, что многие кареты останавливаются у него, не следуя дальше, а со стороны Петергофа тянутся в город вереницы экипажей. Время гуляний подходило к концу, а значит, в екатерингофских парках теперь было не так многолюдно.
Вскоре вдали показались купола церкви и крыша дворца Екатерины Первой, обступленные цветущими деревьями. У широких ворот коляска внезапно остановилась.
- Что такое?» - спросила Евдокия.
- Карета князя Одоевского здесь, - услышала ответ и тотчас открыла захлопнутое ветром окно. «Конечно, он уже здесь, он же всегда старается предупредить меня – всякое слово, желание, даже самую мысль». Встретила его взгляд – кареты стояли почти вплотную. Обыкновенно Одоевский легким кивком головы давал ей понять, что все в порядке, что они одни, но сейчас он оставался неподвижен. Глаза его показались Евдокии подернутыми какою-то тенью необъяснимой и мрачной задумчивости. Убедившись, что вокруг никого нет, они почти одновременно сошли с подножек.
- Как там? Все в порядке? – подняв глаза на Владимира, спросила Евдокия, когда они вошли в одну из аллей парка, показавшуюся пустою.
- Да-да, все в порядке, - его голос с первых слов звучал как-то странно, словно из-за стены – двести семьдесят пять душ в Тверской губернии Вышневолоцкого уезда, с угодьями, всем прочим в сто тысяч рублей ассигнациями[18], - произнес Владимир и внезапно рассмеялся каким-то диким и неестественным смехом.
Евдокия невольно отшатнулась.
- Тебе страшно, да? - тот же чужой, пугающий голос – а каково мне было все это слушать, подписывать?
Евдокия не знала, что отвечать, она впервые видела его в таком отчаянии.
- Мы же столько пережили... было еще сложнее, а теперь... я почти свободна, брак скоро будет расторгнут, - нерешительно произнесла она и тут же поняла, что лучше было промолчать.
- Ты свободна! Свободна! – никогда он не обращался к ней так – в повышенном голосе звучала откровенная издевка – а когда я буду свободен?
Тишина после этих слов испугала Евдокию, она отвечала что-то только, чтобы прекратить ее.