Мне пора собираться. Сегодня по привычке заглянула в Дунину комнату... Она поднялась чуть свет – заполночь уже получила записку от князя Одоевского и приказала закладывать, мы все уговорили ее подождать рассвета. Теперь она уже в Парголове и, верно, с ним. Я видела эту записку. Три слова: «Поезжай к нам в Парголово», и сестра моя готова ехать в ночь, одна, по дурной дороге... Но теперь я спокойна: она отпустила Тимофея, и тот сказал, что доехали без затруднений, а княгиня так рада была, оказавшись на той даче. Все-таки я счастлива за нее: она столько твердила о Парголове: верно, одни стены того дома заключают бездну милых воспоминаний. Пойду собираться к балу.
* * *
Движение теплого воздуха, колыхавшего верхушки недавно отцветших яблонь на фоне прозрачного безлунного неба, вдруг настежь открыло форточку. Евдокия поднялась притворить ее и невольно начала вглядываться вдаль – окна выходили на Парголовскую дорогу. Белые ночи, когда сумерки незаметно сменяет рассвет, и ожидание, не знающее точного часа, заставляли забыть о времени. Но теперь, когда лишь солнце едва скрылось, было не позднее десяти.
Этот день прошел для Евдокии в непрестанной деятельности и оттого непривычно быстро. Солнце стояло в зените, когда она въехала в Парголово и поняла, что после того памятного сентябрьского утра здесь, на даче, никого не было. Это сознание наполнило ее каким-то необъяснимым чувством радостного подъема, в котором весь последующий день она создавала здесь, в этой колыбели прекраснейшего, что когда-либо зарождалось в ее душе, ту обстановку семейного уюта, о которой, она знала, так мечтал он с самого детства. Вспомнила его студенческие дневники, наполненные бесплодными мечтами, вспомнила недавние страницы, на которых забрезжило их мнимое исполнение... Но тут же отогнала от себя удручающие мысли, стараясь все заслонить обещанием самой себе: мы снова будем вместе здесь. Уже одни стены этого простого деревянного дома, окружив ее, пробудили невольный, неподавимый трепет, а заходя в комнаты – его спальню или кабинет – Евдокии приходилось делать серьезное усилие над собою, чтобы не забыться воспоминаньем и продолжить приготовления к его приезду. Взяв себе помощниками двух человек – выписанные Одоевским из его костромской деревни, они постоянно жили в Парголове – Евдокия и сама бралась за работу: протирала мебель и окна, подметала полы. Отыскала в шкафах белую, никогда, верно, не стеленную, скатерть. Распорядилась очистить заросшие тропинки в саду. Все это было так ново, так необычно и увлекательно, питаемое уверенностью в скорой встрече.
Одоевский ничего не объяснял, не говорил даже, когда его ожидать, но Евдокия догадывалась: он писал эту короткую записку, торопясь закончить какие-то неотложные дела, что удерживали его в Петербурге, и вот-вот вырвется, понесется в ее объятия. Она сидела в креслах его кабинета, и окружающая пустота – голые стены, чистый стол и незаполненные книжные шкафы – не ввергали ее в уныние, как когда-то перед разлукой, но, напротив, наполняли надеждой. Все впереди, все лучшее еще только предстоит открывать – целое лето... Хотя это была всего лишь минутная необоснованная мысль – Евдокия понимала, что все здесь так и останется пустым, и в этом доме они пробудут вдвоем не более суток.
Начинало смеркаться, воздух наполнялся мглистою прохладой. В саду отчетливее стали слышны шорохи и голоса ночных птиц. Спустившись вниз за огнем, Евдокия зажгла несколько подсвечников, что были в кабинете, и выглянула в окно. Дорога терялась в спустившемся тумане. Захотелось взять в руки гитару, что она привезла с собою из дома: Владимир так давно хотел слышать ее пение, а возможности все не представлялось...
* * *
Зной стоял над Петербургом. Туманил взгляд, изматывал силы. В первый же день наступившей жары горожане забыли о давешних холодах. Немного легче дышалось на набережных, где с Невы чуть поддувало, а на бульварах и проспектах – неподвижный горячий воздух вздрагивал, лишь когда поднимались облака пыли от проезжавших экипажей.
Тяжело нагруженная карета тянулась по Сампсониевскому проспекту, где не было даже тени, и единственное, что утешало Одоевского, ехавшего верхом впереди, было то, что до городской заставы оставались считанные сажени. Но, приблизившись к выезду за пределы Петербурга, он простоял под прямыми солнечными лучами еще с четверть часа – дежурные проверяли документы у следующего перед ним офицера. Отъехав, наконец, от полосатой будки, Одоевский погнал лошадь скорее, насколько то было возможно на такой дурной дороге. Он не поднимал рук к лицу – стекающий по нему пот уже не мешал так, как в начале пути. Единственной его мыслью было – скакать во весь опор, ни на чем не задерживая взгляд, истрачивая последние силы, не останавливаться до самого Парголова. А зной по-прежнему бил в лицо, на котором оседала дорожная пыль, и все так же падали на лоб мокрые пряди волос.