Вдруг Владимир почувствовал на губах дождевую каплю – или это лишь померещилось? Не мог он не поднять глаз к небу, где увидел опостылевшее солнце, лишь наполовину сокрытое голубым с позолотою облаком. Но, несмотря на это, дождь нарастал, крупные капли падали на разгоряченное лицо Владимира, на спекшиеся губы, невольно раскрывавшиеся навстречу. Но продолжалось это всего несколько минут – вскоре спасительная туча освободила солнце, и то принялось палить с прежнею силой. Владимир, перешедший было на галоп, с досадою снова погнал коня рысью.
На последующем пути больше не было таких передышек, лишь на Парголовской дороге, когда с закатом в воздухе разлилась долгожданная прохлада, на землю обрушился ливень. Владимир благодарно подставлял усталое лицо теперь уже потоками льющейся воде. Не сдерживая счастливого смеха, невольно рвавшегося из груди, Владимир торопился на маленький оранжевый огонек в окне мансарды – он сразу узнал его. Стараясь как можно бесшумнее спешиться и отдать распоряжения о вещах, он взошел на крыльцо и, напоследок подставив лицо дождю, повернул ручку двери. Уютное бревенчатое тепло окружило его. Как не похоже оно было на зной, отнимавший силы весь прошедший день. Печь потрескивала сосновыми поленьями, на столике перед нею, покрытом скатертью, стояла ваза со скромными дарами северного лета. Нетерпение мешало Владимиру почувствовать всю прелесть того знания, что он наконец-то вернулся домой. И путь к этому был много дольше и тяжелее, чем сегодняшний.
Улавливая еще плохо различимые звуки музыки, доносившиеся сверху, Владимир осторожно ступал по узкой лестнице. Поднявшись, он остановился, лишь сейчас переводя дух с дороги. Прижавшись спиною к стене, он едва сдерживал тяжелое частое дыхание, чтобы явственнее различать звуки голоса Евдокии. Через минуту, когда оно стало ровным, Владимир приблизился ко двери своего кабинета и осторожно заглянул в него. Евдокия сидела спиною к нему – забывшись пением, она и не услышала, как он приехал, как вошел.
Порою кажется: сердечный храм незримый,
Он, силой чувства мной воздвигнутый тебе,
И вправду есть. Там ты, лишь в нем боготворимый,
И я с тобой. Единой преданы мольбе.
Порою благостным безмолвьем все объято,
И в гулких сводах лишь святая тишина.
Нет потолка над нами - небеса Торквато,
А зала солнцем той страны освещена.
Но иногда ее готические своды
Вдруг наполняют звуки дивной красоты.
Им не дыша внимать творения природы
Готовы, с ними и светила высоты.
Кипучей лавою созвучья разливая,
Они объемлют мир и гаснут в небесах.
В благоговении колени преклоняя,
Гляжу на руки, что выводят их; и страх,
И горечь – все на те мгновенья забывая,
Пью жизнь и счастие в увлажненных глазах.
Словно в забытьи повторив последнюю строку, Евдокия начало было играть вступление к следующему романсу. Но Одоевский, как ему ни хотелось стоять у стены и, отбросив все мысли, внимать милому голосу, так прекрасно менявшемуся в пении, не выдержал и приблизился к Евдокии. Та не испугалась, не вздрогнула от неожиданности – уверенность в том, что Владимир непременно придет, не покидала ее ни на минуту. Поставив гитару рядом, Евдокия обняла его голову, склоненную к ней на колени. Он закрыл глаза и молча упивался сознанием этой близости, этой прохлады, мысль о которой сопровождала его на всем сегодняшнем, исполненном зноя, пути. Евдокия не прерывала установившейся тишины, в которой так неуместно слышалось жужжание комаров, летевших на пламя свечей, и совсем по-другому, естественно и гармонично – шорох листвы и голоса соловьев.
Прошли несколько минут, и к ним вернулись обычные чувства. Евдокия лишь теперь ощутила, что волосы и рубашка Одоевского мокры насквозь. Отведя со влажного лба налипшие пряди, она приподняла к себе его лицо.
- Отчего ты никогда не пела мне прежде? - спросил Владимир.
- А разве есть на нашей памяти другой такой день, принадлежавший только нам? – спросила Евдокия спокойно, без горечи глядя на Одоевского. В сознании его пронеслась череда воспоминаний: все случайные или, напротив, долгожданные встречи, на лету пойманные минуты, секунды единения, рукопожатия украдкой, мучительные вальсы, короткие записки – и вправду, не было ни единого дня, который бы полностью... оба одновременно подумали об одном.