- Василий Андреевич, это же моя ученица, Надежда Егоровна Ветровская, - обратился он к другу.
- Знаю-знаю, - отвечал тот, - имею счастье быть знакомым еще с одной твоей ученицей.
Жуковский улыбнулся Россети – та тоже когда-то слушала лекции Плетнева в Екатерининском институте.
Вскоре Петр Александрович отошел к кружку беседующих литераторов, и Надя вздохнула свободнее. А Жуковский, со свойственным ему радушием, принялся расспрашивать ее о дворцовой жизни, об отце, которого неплохо знал, но редко видел. Хозяину дома, конечно же, хотелось присоединиться к завязавшемуся разговору, но ни он, ни Россети не оставляли Нади, которая была заметно смущена в новой обстановке.
Кабинет наполняли все новые гости, среди которых она узнала князя Одоевского, не раз виденного ей в доме подруги Полины. Неожиданно рядом присела и Евдокия, ее старшая сестра.
- Софья писала вам? - спросила та, когда они обменялись приветствиями.
- Нет, все еще не могу дождаться письма и очень тревожусь, - ответила Надя. Евдокия хотела еще что-то отвечать, как к ней обратился какой-то господин и спросил:
- А вы читали «Чернеца», Евдокия Николаевна?
- Перевод госпожи Елагиной? – отозвалась она.
- Так это была Авдотья Петровна?! – отчего-то вдруг удивился господин, - Василий Андреевич, что же вы молчали, что автор этого блестящего перевода – ваша племянница? – обратился он к подошедшему Жуковскому. - Я хотел поглядеть, кто догадается, - улыбнулся Василий Андреевич. - И что же вы, Евдокия Николаевна, догадались? – с недоверием обратился к княгине тот господин. Наде он начинал казаться суровым. Она заметила, что вопрос этот смутил Евдокию, которая хотела было что-то отвечать, как раздался негромкий голос князя Одоевского:
«Мне писал об этом Иван Васильевич, господин Киреевский». Любопытный господин как-то странно поглядел на Евдокию и отошел к кругу беседующих. Княгиня обернулась к Наде, на лице которой было какое-то детское недоумение и нетерпение – она слышала столько новых имен, новых названий.
- Что это за повесть, о которой все говорят? – нерешительно спросила она. Евдокия, сразу разгадав, что сейчас чувствует Надя и узнав прежнюю себя в этой наивности, улыбнулась и проговорила:
- Замечательная немецкая повесть, переведенная племянницей Василия Андреевича, госпожой Елагиной. Она была опубликована в последнем «Европейце».
- Европейце? – вопрошающе глядела Надя.
- Это журнал господина Киреевского, ее сына. Недавно он был запрещен высочайшим указом. Пойдемте, об этом теперь все говорят.
Надя только того и ждала. Она благодарно подала руку Евдокии, и они присоединились к беседующим.
Как давно она мечтала войти в его круг, стать частью того общества, где ему интересно. Мечтала, но совершенно не представляла себе, что есть современная русская литература. Она восхищалась «Онегиным», которого еще в институте превозносил Плетнев, она знала, что первый поэт на Руси – Пушкин, что есть еще Жуковский, Крылов… Теперь же здесь, в салоне знаменитого писателя, перед нею была самая настоящая, животрепещущая русская литература. Но то оказались вовсе не сказки Пушкина и басни Крылова, а какие-то запрещенные журналы, горячие споры, незнакомые господа…
- Булгарин мнит себя гигантом мысли, а между тем мышление его примитивно и не поднимается выше уровня платного агента Третьего отделения, - неторопливо говорил Крылов, сидящий в широких креслах. Новая неожиданность для Нади – она читала нравоучительные и исторические романы Булгарина и находила их довольно занимательными, а тут вдруг оказалось, что он агент Третьего отделения. Девушка прислушивалась к каждому слову, боясь пропустить еще что-нибудь интересное, тем более, что заговорил Плетнев:
- Он всех поучает на страницах своей газеты и преподает там и теорию стихосложения, и историю искусств. «Скажу папеньке, чтобы никогда больше не выписывал «Северную пчелу», - решила про себя Надя.
- У нас в Твери на рынке был дурачок, - с улыбкой продолжал Крылов, - и, надо вам сказать, отменный плут. Так вот, стоило ему стянуть у булочника калач или у торговки пятак, как он сразу начинал всех уверять, что он не вор, а честный человек. Иван Андреевич остановился и, серьезно глядя на слушателей, добавил – Никак не возьму в толк, с чего бы это Булгарину понадобилось уверять нас, что он честный человек?
Это было произнесено с таким искренним недоумением и без малейшей доли иронии, что все расхохотались. Нечаянно встретив смеющиеся глаза Плетнева, Надя поняла, что отныне не пропустит ни одного субботнего вечера у Жуковского.
А потом… Надя и теперь не могла вспомнить об этом без невольной улыбки удовольствия – на одном из вечеров она пела «Черную шаль», и аккомпанировал ей ни кто иной, как Глинка, подающий большие надежды молодой композитор. Этот маленький невзрачный человек преображался за вдохновенною игрою, пел он и сам, и всех удивляла сила и выразительность его голоса. Но, что самое главное – Глинка, восхищаясь ее пением, предложил Наде стать его ученицей. Она и не предполагала в себе кого-то особого таланта, хотя постоянно слышала похвалы подруг и самой государыни. Теперь же ее одобрил Глинка, уже получивший композиторскую известность, ею восхищались гости Жуковского и он, Плетнев – пусть с отеческою нежностью, которую всегда к ней питал, но восхищался! Тогда Надя поняла, что она выйдет из тени, в которой до того пребывала, безмолвно тая свое чувство, и будет добиваться – нет, не ответа, но права любить такого человека, как Петр Александрович. Она войдет в круг его знакомств и интересов, она будет видеть его часто – пусть не каждый день, но всякую субботу у Жуковского. А потом… кто знает? Но она не хотела загадывать. Знала, что Плетнев – человек семейный, у него есть жена и маленькая дочь. Надя старалась не думать об этом – не думать ни о чем дальше ближайшей встречи с ним.