Так она постепенно входила в литературные круги Петербурга. Робкая, несмелая, еще не изжившая своих детских представлений. Но с твердым желанием - стать достойной. Евдокия однажды пригласила ее на вечер к Одоевским – оказалось, они также принимают по субботам, только поздно вечером, после театра. И Надя стала видеть Плетнева еще и там, в небольшом кабинете князя, наполненном и вовсе не знакомыми ей людьми. Она удивлялась той свободе и легкости, с которою Евдокия говорила с хозяином дома на совсем не понятные ей, Наде, темы, с какой внимательностью она прислушивалась к его речам. Князь Одоевский всегда казался Наде настолько ученым человеком, что она и заговорить с ним не решалась. А втайне мечтала о такой близости с Плетневым, что так поражала ее между теми двоими. И пусть не явно пока, но осторожно и вдумчиво, она совершала к ней свои первые шаги.
Надя отошла от окна, за которым, несмотря на то, что время подходило к полуночи, небо было все так же серо и прозрачно. Лишь у фонтана уже никого не было. Она знала, что сейчас следует спуститься к государыне, которая собирается к балу, что через полчаса Елагин весь осветится, приедут гости, будут танцевать. И она будет…
Со вздохом захлопнув томик Плетнева, Надя потянулась за своею фрейлинской красною лентой.
III
Дилижанс резко качнуло. За перегородкою возмущенно зашептали. Задремавшая было Евдокия открыла глаза: ее соседка успокаивала сына, мальчика лет семи.
- Все в порядке, Александра Ивановна? Где мы? - обратилась она к женщине.
- Ну вот, вы проснулись, а Егорка и вовсе перепугался. Что за дорога! А мы только подъезжаем к Пулково.
Евдокия повернулась к окну - еще можно было различить вдалеке очертания города.
Как отговаривали ее родные от путешествия почтовым дилижансом! Маменька, привыкшая ездить не иначе как на своих, на долгих, по старому обычаю: с обозом и походною кухнею, в просторном дормезе со спальными местами, боялась дилижансов как немыслимой диковинки. А папенька, напротив, поддерживая желание дочери, шутил, что в поездках по казенной надобности всегда предпочитал перекладных путешествию на своих, как предпочитают жестокую и кратковременную болезнь долгой и изнурительной. Именно это обстоятельство и определило решение Евдокии, стремившейся как можно скорее попасть в Москву - почтовый дилижанс обещал проделать путь всего в трое суток. Что же это было: низкий, длинный возок, обтянутый кожей, с двумя небольшими оконцами сзади и спереди. Помещалось в нем четыре человека – лежать, естественно, было невозможно. Разделенные перегородкою, они сидели спиной друг ко другу: с одной стороны – пожилая чета Олсуфьевых, с другой – Александра Ивановна, молодая дама, с сыном Егором, и Евдокия. Последняя не могла избавиться от чувства некоторого неудобства: два положенных места в дилижансе были заняты, и не предложи ей госпожа Антонова ехать рядом с ними, говоря, что Егорка ее много места не займет, Евдокии пришлось бы прождать следующего дилижанса до шести часов пополудни. Желание как можно скорее оказаться в Москве побороло в ней смущение. И теперь она внимала раннему июньскому рассвету, заливавшему широкое небо над равниною, сквозь мутное оконце дилижанса.
Во второй день пути солнце совсем не показывалось. Непрестанный ропот старичков-соседей, дающие о себе знать рытвины да кочки, невозможность переменить положение или забыться посреди постоянного шума - все это утомляло и изматывало силы от станции до станции. Но зато остановки были настоящею отрадою – с детским восторгом выбегая на простор из тесноты дилижанса, Евдокия жадно упивалась свежестью деревенского воздуха, свободным взором оглядывала незнакомую местность. Затем, торопливо поднявшись на низкое крылечко станционного домика, она находила своих спутников уже за беседою и чаем. Но, минуя обеденный стол, Евдокия тотчас находила смотрителя, думая: сразу он отдаст ей письмо, как пулковский, или будет расспрашивать об имени, как окуловский? Но этот раз хозяин станции, едва взглянув на Евдокию, догадался, что она и есть та госпожа, которой наказывал передать письмо несколько дней назад проезжавший барин. Редко ему доводилось встречать благородную даму, путешествующую дилижансом в одиночестве. И уже через минуту, спрятав на груди небольшой конверт, Евдокия пила чай с Александрой Ивановной. А четверть часа спустя, вновь предавшись тяготам дороги, разворачивала записку: «В Вышнем Волочке. Июня, 30 дня. Жара стоит несносная. Набрал флягу воды и еду далее. Целую очи твои». Да, Владимир не оставлял ее и тогда, во время своего пути, который начал четырьмя днями ранее. На каждой станции Евдокия находила известие от него – сперва радостно удивившись, а затем коротая нелегкий путь чтением полученного и ожиданием следующего письма. И дорога уже не казалась такой несносной.