Как все влекло к себе, хоть был ненастен день:
И в зелени – овраг, и в дымке – вид равнины,
И пестрая чреда домов и деревень.
В своей бескрайности простор необозримый
Владел душой, и все объять хотелось ей
Там, за пределами охваченного взором...
Но первой мысли с этой не было простора:
Я приближалась к месту родины твоей!
* * *
Последняя ночь пути была беспокойной. Александра Ивановна, ехавшая до Клина, куда, по расчетам, должна была прибыть около трех пополуночи, вовсе не засыпала. Часто просыпаясь, вертелся на руках матери Егорка. Евдокия, как не пыталась уснуть – тоже невольно бодрствовала вместе с ними. Наконец, в Клину, где ямщик остановился по просьбе Александры Ивановны, Евдокия, сердечно простилась с попутчиками и, вытянувшись на освободившемся месте, впервые за три дня забылась крепким сном. Ее разбудил ощутимый утренний холодок. Поднявшись и выглянув в окно, Евдокия поняла, что приближается к московской заставе – дорога заполнилась обозами, запестрели частые дома. Как непривычно было встречать ранних прохожих, не слыша барабанного боя, к которому привыкла в Петербурге. «В Москве ты найдешь разительные отличия от нашей северной столицы», - вспомнились слова Владимира. Невольно улыбалась собственной мысли – она, наконец, у цели.
Проезжая невдалеке от Калужской заставы на извозчике, которому приказала в Хвостов переулок, Евдокия снова и снова убеждалась в правдивости всех рассказов, что когда-либо слышала о старой столице. Если какой-то порядок домов здесь и существовал, то проследить его было не так просто, как в строгом Петербурге. Жилища москвичей напоминали скорее не городские особняки, а барские усадьбы со своими порядками, обычаями, целым патриархальным миром. Фруктовый сад, более или менее обширный и ухоженный, был принадлежностью почти каждого дома. Так что Евдокия не удивилась, когда, свернув с Якиманки в Хвостов переулок, оказалась перед небольшим, едва проглядывавшим из-за густой зелени, одноэтажным домом.
- Eudoxie, ma cherе! – через несколько мгновений услышала она и, оглянувшись, оказалась в объятьях тетушки.
Катерина Петровна Новосельская входила в круг многочисленной родни Евдокии и виделась с племянницею всего один раз – когда новобрачная княгиня, следующая из родной губернии в Петербург, останавливалась в ее подмосковном имении. Но и за одну встречу Евдокия успела проникнуться к ней чувством глубокой симпатии. Катерина Петровна обладала удивительной мягкостью и при этом живостью характера. У нее был талант поддерживать любую беседу, и оттого в ее доме могли встречаться и юные барышни, и дипломаты, и военные, и почтенные дамы в летах, и для всех она находила приветливое слово, всех успевала выслушать. Оттого Евдокия была уверена, что, если обстоятельства сложатся так, что ей нужно будет открыться Катерине Петровне об Одоевском, она не встретит никакого осуждения с ее стороны, напротив, найдет редкое и необходимое сочувствие.
Усадив Евдокию в кресла у окна в залитой солнцем комнате, Катерина расспрашивала ее о столичных родственниках. Подзабывшая язык гостиных за последнее время, она сбивчиво отвечала, с интересом оглядываясь по сторонам. В жилище m-lle Новосельской все выдавало хозяйку – молодую женщину, живущую в свое удовольствие. Полки уставляли различные фигурки любимого модницами китайского фарфора, диван украшали причудливые, верно из-за границы выписанные, маленькие расшитые подушки.