- Ты позволишь взглянуть, как теперь носят в столице? - вопрос Катерины Петровны прервал минутную задумчивость ее гостьи.
- Конечно, - с улыбкой кивнула Евдокия, - пойдем, я привезла и для тебя кое-что.
IV
Евдокия свернула с бульвара. Крапивенский переулок словно сомкнулся за нею, окружив ненарушимой, неестественной тишиною. Она будто готовила к предстоящему таинству. Прокатившиеся в сторону Петровки дрожки заставили оглянуться назад, гулким стуком отдалось в каменных стенах монастыря.
Она так долго искала это место, обойдя не один из многочисленных храмов в округе Трубы. И теперь, окруженная странною тишиною переулка, видела, наконец, перед собою небольшую церковь, где двадцать восемь лет назад крестили его. «Храм Сергия в Крапивенках, усыпальница князей Ухтомских», - прочла полустертую надпись на табличке у дверей. Тяжелая створка подалась, но пришлось собрать оставшиеся силы, чтобы открыть до конца - после нескольких часов пути и поисков среди душной, пыльной Москвы Евдокия чувствовала заметную усталость.
После прямого солнечного жара в низкой зале, напоенной запахами ладана и тлеющего воска, показалось даже прохладно. Она была совершенно пустою, и Евдокия опустилась на колени невдалеке от аналоя. «Боже Всещедрый, спасибо за жизнь», - так начиналась всякая ее молитва. Она всегда старалась только благодарить, но неизменно выходили и просьбы. «Господи, дай мне видеть его, дай наглядеться, отдохнуть душою под звуками голоса его, дай упиться его дыханием!..» На протяжении всей своей продолжительной молитвы Евдокия стояла на коленях, не чувствуя усталости и боли в ногах. C последними словами взор ее невольно поднялся к потолку. Уже привыкшие к полутьме глаза неожиданно встретили ясный луч дневного света, падающий из небольшого оконца высоко под куполом. Луч этот освещал роспись на потолке храма. Евдокии вдруг показалось, что лики ангелов устремлены на нее и исполнены немого упрека за дерзкую ее просьбу Всевышнему. Взор ее так же быстро и невольно опустился в порыве безотчетного страха и сквозь выступившие слезы блуждал по стенам, боясь вновь подняться. Евдокия не могла объяснить себе одолевавших ее чудовищных помыслов: во взглядах ангелов с потолка ей мерещилось что-то суровое: будто они услышали недостойную просьбу об одном из них и теперь поспешат вернуть в свою чреду небожителя, посланного в землю в обличии человеческом. «Он не для мира, но опустеет мир без него», - невольно прошептала Евдокия. В глазах все смешалось: зыблемые огни множества догоравших свечей сквозь слезы гляделись одним огромным изнуряющим солнцем. «Да что с вами, барыня? Битый час в духоте стоите, не мудрено в обморок упасть!»
* * *
«Вашей супруге следует избегать прямого солнечного жара, а также не стоит подолгу находиться в душных помещениях. Сегодня вечером пусть не встает, ей необходимо восполнить силы. Пусть примет успокоительное – вероятно, энергия солнца неблаготворно воздействует на нервную систему княгини: оттого и эти странные видения, и обморок. Всего вам доброго и скорейшего выздоровления княгине», - выслушав благодарности, произнес доктор. Еще не вполне пришедшая в себя Евдокия, не открывая глаз, произнесла:
- Спасибо, Катрин, - но вдруг услышала голос тети далеко в передней - та провожала доктора. И тут же недоумение ее было разрешено – она почувствовала у своего лица родную, тотчас узнанную руку, тонкие прохладные пальцы. - Володя, ты? - уже нельзя было не открыть глаз.
- Да, я, настоящий, живой – ангелы меня никуда не унесли!
- Какие ангелы?
- Забудь, ты что-то лепетала в бреду, уже неважно.
- Конечно, неважно, если ты здесь, - приподнялась на подушке Евдокия, - надолго ли?
- Увы, жертвую тобою дядюшке Ивану Петровичу. Я лишь заехал оставить письмо Катерине Петровне, а здесь с тобою такое... Родная, никогда больше не ходи одна так далеко, отпускаю тебя только с экипажем. И прошу вас, княгиня, впредь осторожнее обращаться с этими ножками, потому как, позвольте напомнить, они принадлежат не вам, но мне, - смешно понизив голос, говорил Владимир, держа на руках ее ножки.
- А как же Иван Петрович?
- Иван Петрович подождет.
* * *
Предусмотрительно велев снарядить экипаж, Евдокия с утра отправилась на вошедшую у нее в обыкновение прогулку по Москве. Помнила наказ Владимира не гулять подолгу пешком, да и вечером предстояло ехать к Елагиным на Красные ворота - а это другой конец Москвы, считая от дома Катерины Петровны. Уже привычным взглядом внимая пестрой, почти деревенской суете московских улиц из окна неторопливо катившейся коляски, Евдокия приказала остановить: вдруг она заметила впереди, между домов, ограду набережной. Ей давно хотелось взглянуть на Москву-реку, и то был первый представившийся случай. Вскоре Евдокия остановилась в нескольких шагах от нее. Чугунная ограда отчего-то напоминала родную Дворцовую. И меж узоров ее, причудливо сплетенных, забрезжила зеленовато-бурая гладь воды. Солнце пестрило ее бликами, а крепчавший в порывах прохладный ветер волновал, подгоняя к гранитному берегу плотно сросшиеся листья кувшинок. Кое-где виднелись и пучки осоки. Как странно гляделись эти знаки природы среди гранита и порою казавшейся столь же серой воды. Евдокия подняла взгляд, и ей открылся величественный вид Москворецкой набережной. Если в Петербурге все было четко разлиновано, упорядочено и вытянуто строго по прямой, то здесь все пленяло именно этим упоительным беспорядком. Из-за ярко-зеленых волн зыблемой ветром листвы то выглядывали белые колонны и треугольные крыши усадеб, то слепили вспышками золота церковные купола. И Евдокии вдруг вспомнилось давнее, октябрьское еще письмо Одоевского в Москву другу Погодину, в котором она сравнивал нашу и западную природу. И сравнение это показалось ей уместным и для Петербурга с Москвою, двух столиц, издавна воплощавших в русском сознании два начала – национальное и европейское. Как отчетливо помнила она это письмо, с первых слов, вызвавших невольную улыбку удовольствия: «Что советуете? Чтобы она меня к рукам прибрала, чтобы меня, русского человека, т.е. который происходит от людей, выдумавших слова приволье и раздолье, вытянуть по басурманскому методизму?» Евдокия помнила, как он рассказывал о жалобах княгини Погодину, к которому она обращалась с просьбами образумить друга, по ночам сидящего в кабинете. И как остроумно ответил Владимир на так же едва ли серьезное письмо Михаила Петровича: «Не тут-то было! Так ли у нас природа, принимая это слово во всех возможных значениях? У басурманов явится весна, уже вытягивает, вытягивает почки, потом лето уже печет, печет, осень жеманится, жеманится перед зимою – так ли у нас? Еще снег во рву, да солнце блеснуло, и разом все зазеленело, расцвело, созрело, и снова под снеговую шубу. Так и все наши великие люди: и ваш Петр, и Потемкин, и Безбородко, и ваш покорный слуга. Недаром же между ними и климатом такое соотношение. Что на это скажете, милостивый государь? Ничего? Неправда ли? Так не удивляйтесь же, что я по-прежнему не ложусь в 11, не встаю в 6, не обедаю в 3 и к вящему вашему прискорбию объявляю, что и письмо это пишу к вам в 2 часа с половиною за полночь».[2]