Вольдемар обернулся недоуменно - в словах юноши, что едва ли был старше его, звучала не наигранная умудренность.
- Хотя, что я вам это говорю, - сам, верно, нынче поступлю в гвардейские подпрапорщики, - как-то безразлично произнес молодой человек, но неожиданно теплее добавил – Как вас зовут?
- Вольдемар, - обрадовано протянул руку тот.
- Мишель, - не без гордости представился юноша. Рука его была небольшая и прохладная. Пожимая ее, Ветровский заметил выходящую из кабинета даму и по привычке вытянулся.
- Что же, Мишенька – тебя согласились принять только на первый курс, - произнесла она.
- Не очень-то и хотелось, - пробормотал молодой человек и взял под руку подошедшую женщину.
- Мадам, Мишель – остановил их Ветровский, - я буду рад видеть вас у себя – в восьмом доме по Английской набережной. Обернувшаяся дама с мягкой улыбкой спросила:
- Как ваша фамилия?
- Ветровский, - вспомнив, как высоко держит голову Мишель, звонко произнес юноша.
- Ветровский… - повторила женщина, - вы не сын ли Егора Ильича?
- Вы знакомы с папенькой? - Вольдемар от удивления невольно подался вперед.
- А как же, племянник мой, Николай Александрович Столыпин, служит с ним по одному ведомству. Непременно передайте отцу, что госпожа Арсеньева ждет вас к себе, в дом Ланской у Синего моста. Вольдемар оживленно кивнул. Глядя вслед неуклюжему юноше с гордыми глазами, он думал, что тот непременно поступит в Школу юнкеров. И еще отчего-то был уверен, что там они встретятся.
* * *
Вольдемар Ветровский вышел из отцовского кабинета. Он только что получил уже почти нечаянное разрешение поступить в юнкерскую школу, но отчего-то не чувствовал той безусловной радости, какой ожидал прежде. Отец так устало и отсутствующе произнес это «Поступай, как знаешь, Володя, я не стану тебя более неволить», что молодого человека теперь не оставляло чувство вины. Он давно заметил, что отец просто устал от воспитания давно повзрослевших детей. А в последнее время он и вовсе казался каким-то опустошенным, и словно не было в нем сил противостоять с новой силой зажегшемуся стремлению сына.
Даже теперь, шагая по начинавшему просыпаться Петербургу к Синему мосту, где жил Мишель, Вольдемар заранее знал, что тот не поверит его радости, даже если попробовать ее изобразить. За последний месяц они легко сошлись, хотя Мишель был не из тех, кто близко подпускает к себе новых знакомых. Его поразила искренность Вольдемара, порой доходящая до простодушия, и он увидел в нем человека, способного быть по-настоящему преданным.
Таким, пожалуй, единственным другом, был для Мишеля Станислав Раевский, от рождения связанный с ним почти семейными отношениями, имеющими глубокие корни: их бабушки росли вместе. В детстве молодые люди не были особо дружны, хотя помнили отдаленно встречи в Тарханах или Раевке - их имения находились в соседних уездах Пензенской губернии. По-настоящему сблизились они в юношеские годы, в Москве. Раевский, будучи на шесть лет старше друга, часто говорил с ним о декабрьском восстании, память которого в сознании многих тогда еще была горяча. Конечно же, он был убежденным либералом, как и большинство молодых людей его возраста.
Около года назад поселившийся в Петербурге, Станислав служил в министерстве финансов, и жил теперь вместе с Мишелем и его бабушкой.
Вольдемар застал у друга незнакомого молодого человека среднего роста, в штатском, с приглаженными волосами и каким-то беззащитным лицом.
- Мишель, папа разрешил мне, я… - начал он, было, с порога, но осекся.
- Стало быть, тебя можно поздравить? - подошел к нему Лермонтов, - Это Станислав – Владимир, - представил он друзей. Вольдемар заметил, что друг сегодня в особенном расположении духа - будто какое-то решение, принятое после долгих колебаний, успокоило его черты.
Он вовсе не так легко смирился с невозможностью продолжать университетское обучение, как это могло казаться. С легкой руки дяди Алексея Столыпина он решил взяться за военную карьеру, но эта перемена беспокоила Лермонтова. Он всегда говорил, что, случись война, тотчас бросится на передовую, но тот почти детский уклад жизни, к которому он привык в свои семнадцать, теперь должен был полностью измениться. Как-никак, казарменная жизнь не могла представляться легкой. И теперь, едва вернувшись из Школы, куда подал заявление, Мишель был очень обрадован новостью Владимира. «Ну что же, друг мой, вместе засядем за математику?»
Вольдемар, увидев столь редкую улыбку на лице друга, невольно рассмеялся в ответ.
IV