А Евдокия - не утирая слез, чтобы горевшее на морозе лицо хоть немного отвлекало от мыслей – она понимала, что такой молодой, жадной до жизни и отчаянной, какой делал ее князь, она уже не будет, таких стихов более не напишет. Впереди что-то новое, по-своему прекрасное, не теперь, но порой уже заставляющее трепетать. Однако с Ветровским они все еще были на вы, и никаких откровенных слов между ними сказано не было.
Егор Ильич тяжело переносил свое беспомощное положение. Природной гордости его натуры много легче далось предстояние перед смертью, чем зависимость от заботы других людей. Больше всего, конечно, его тяготила мысль, что Евдокия подле него из жалости и чувства вины. А она, отгадав это в его глазах, не нашла слов разубедить и избегала встреч, сама еще не разобравшаяся в собственных чувствах. Так и тянулись в неопределенности короткие зимние дни – Ветровский не мог еще вставать, днем при нем больше была Пелагея, а ночью - Евдокия, что одновременно подавалась навстречу и боялась решительного шага.
* * *
Беспокойство в доме Ветровских понемногу улеглось. Лейб-медик Арендт, отпущенный императрицей по просьбе Нади, оставил Шольцу распоряжения и уехал. У Егора Ильича с утра сделался жар, опасались заражения, потому и был приглашен придворный лекарь. Он не нашел в заживающей ране никаких изменений и предположил, что причина в охлаждении от случайного сквозняка или вирусе, перенесенном кем-то из посетителей. Потому к Ветровскому не пустили сегодня ни Зорича, ни князя Озерова, наказали проверить все рамы и постоянно дежурить у больного, заменяя охлаждающие повязки на лбу.
Теперь был третий час пополуночи, и Евдокия сидела в его изголовье при одной тусклой свече, освещавшей столик с лекарствами и кувшином прохладной воды. Но лунный луч из-за шторы бережно ложился на лицо спящего так, что можно было взглядом следить за его дыханием, теперь беспокойным и прерывистым.
Евдокия то молилась, то негромко разговаривала с Ветровским. Сначала посреди этой тишины звук собственного голоса показался неуместным и лишним. Но почему-то именно теперь ей сделалось необходимым высказать все, что она передумала и поняла, но не могла произнести прежде, пока Егор Ильич был в сознании. В ней почти не была страха – молитва давала покой и уверенность, что Ветровский вне опасности, что это всего лишь простуда, жар к утру спадет, и все пойдет своим чередом. Но беспокойства этого дня и то, что она не зря сидела теперь рядом, что присутствие ее было зачем-то необходимо, предали ей решимости облечь в слова то, что давно просилось.
«Вы храбрый человек, Егор Ильич. А я, как видите, совсем лишена этого свойства. Прячусь теперь за ночью и сном, чтобы говорить совсем простые вещи. Я уже совсем привыкла, проснувшись, видеть низкое солнце над Невою и сразу посылать узнать, как вы спали ночь. Случившееся все так тяжело и странно, но вы не представляете, сколько добра принесли одним жестом, просто будучи собою и следуя правде. Вы спасли не только мою честь, за которую, казалось, уже некому вступиться. Вы спасли честь и покой другой семьи, совсем от вас далекой. Вы помогли мне закончить отношения, которые стали приносить больше боли, нежели радости, и сделались, наконец, опасными, и не для меня одной. Вы, я уверена, сделали переворот в жизни человека, для которого, мне казалось, не существовало уже ни добра, ни зла...» Здесь Евдокия сознательно промолчала еще об одном благом последствии поступка Ветровского, но то была тайна его дочери, которую вместе они нашли благоразумным не открывать отцу. После известия о предложении Вревского, сделанном Евдокии, Пелагея несколько дней провела в тяжелом потрясении нервов, за что потом корила себя: она была невнимательна к отцу и, не заметив ничего подозрительного, не смогла предупредить дуэли. Но Евдокия убеждала подругу, что на все была воля Божия, и обернулось все лучшим образом, как ни тяжело было принимать в расчет жертву Егора Ильича. С течением времени, в заботах об отце, Пелагея начала замечать за собой, что чувство к Вревскому постепенно теряет болезненную власть над ее душою. Что она, скорее, жалеет этого человека и, не будучи в силах понять его, готова отпустить от своего сердца. До полного освобождения было еще далеко, но первые приметы его были с радостью отмечены Евдокией, которая, убегая собственного смятения, была рада возможности сочувствовать подруге.