Егор Ильич - он и не подумал о том, что вознаграждено его четырехлетнее старание, что из высокородия он превратился в превосходительство и получил давно ожидаемое место. Он не вспомнил и о своем друге князе Озерове. Одна мысль, неотвязчивая и безуспешно гонимая, почти преступная мысль овладевала им: отправить Муранова как можно дальше из Петербурга, дать ему поручение, исключающее возможность ехать с женою…
- Что там, рара? - вопрос Пелагеи прервал размышления Ветровского. Он поднял глаза от письма и встретил взгляд Евдокии. Эти кроткие и, в то же время, строгие очи, казалось, утверждали его намерение и тут же прогоняли его прочь. «Как можно было так думать? - Как можно ее не любить?» Ветровский не мог разобраться, на какой вопрос он знает ответ.
- Дурные вести? - очередной вопрос, заданный, на этот раз, Евдокией, окончательно привел его в себя.
- Отчего же дурные? - теперь он прямо взглянул на нее.
- Вы так изменились в лице, - произнесла она.
- Право, отец, скажите, наконец, что в этом письме! - нетерпеливо воскликнул Владимир.
- Читайте, - Ветровский протянул сыну бумагу. Владимир и Пелагея склонились над ней.
- И вы прочтите, Евдокия Николаевна, - предложил Владимир. Та покачала головою.
- Это распоряжение императора. Там есть и о вашем отце, - произнесла Пелагея.
Ее слова убедили Евдокию присоединиться к чтению.
- Поздравляю вас, папенька! С новым назначением, - обняла отца Пельажи.
- Вы теперь будете первым в министерстве, а мой отец… - начала Евдокия.
-…Будет моей правой рукой, - произнес Ветровский, меньше всего сейчас думавший о службе.
Остаток ужина так и прошел в обсуждении нового императорского указа. Вскоре Евдокия заторопилась домой.
- Непременно приезжайте завтра отобедать с нами. Отметим и ваше повышение, и назначение отца, - прощалась княгиня с хозяином дома. Ветровский с усилием отпустил ее руку, прильнув к ней долгим поцелуем.
- Конечно же, я приеду,- произнес он вслух. «Только затем, чтобы вновь видеть вас», - последовала мысль, и Ветровский проводил Евдокию, с тяжелым сердцем отойдя от двери, которая закрылась за нею. А она, радостная и беспечная, ехала домой, даже не догадываясь, причиною скольких сердечный волнений является. Она, молодая княгиня, но еще ребенок душою, в этом огромном незнакомом городе.
* * *
Павел, новопроизведенный чиновник для особых поручений, недавно вернувшийся из министерства, куда так же был прислан пресловутый императорский указ, ждал жену в гостиной первого этажа. Уже стемнело, и князь начинал волноваться. Услышав звук подъезжающей кареты, он устремился к двери.
- Додо, я давно жду тебя, - с легким упреком произнес Павел.
- Прости, я задержалась у Ветровских - ты, наверное, сам знаешь, почему… Папенька – вице-директор департамента! - глядя на мужа сияющими от радости глазами, воскликнула Евдокия. - А ты - мой чиновник для особых поручений!
Павел рассмеялся и обнял жену. Он уже не сердился ее позднему приезду.
А над ними, облокотившись на перила лестницы и глядя вниз, стоял Рунский, глубоко о чем-то задумавшийся.
«…У меня не было родных братьев и сестер. В Александре Бестужеве нашел я брата, в Евдокии - сестру. До недавнего времени я не мыслил счастия для себя, и существование мое составляли три самых близких мне человека: отец, но его уже нет, Александр - я даже не знаю, что с ним теперь, и Евдокия, счастие которой было бы и моим счастием.
Павел мне показался слишком простым…и не вполне достойным ее. Но, видя, как искренне она привязалась к нему, я промолчал об этом, не сказал ей не слова. Я всерьез сомневался, что он сможет сделать ее счастливой, но не посмел омрачить безоблачной мечты этого великодушного ребенка.
Теперь я гляжу на них, и кажется: оба они счастливы. Но какое-то смутное предчувствие не дает мне покою - я будто знаю наперед…Что-то непременно произойдет - такая натура, как она, не сможет долго быть счастливой с таким человеком, как Павел. В нем слишком много поверхностного, показного. Уверен, он еще проявит себя, только, боюсь, будет уже поздно. Я сторонюсь этой мысли, но она не отступает - Евдокия не будет счастлива. Полно, о чем я, сделался знатоком человеческого счастья – пытался одернуть себя Рунский, но мысли эти не давали ему покою. – Случается и так, что те, кто назначены друг другу судьбою, живут и не догадываются один о другом. Но, возможно, они и встретятся, только слишком поздно, когда цепи, наложенные судьбою, уже не позволят им быть вместе - такой участи боюсь я для Евдокии…