- Далеко же вы забрались, Евдокия Николаевна, - сказал Одоевский, разыскавший, наконец, княгиню в отдаленной беседке Екатерининского парка.
- Хотела проститься со всем этим великолепием. А чем дальше от человеческих жилищ, тем оно прекраснее.
- Что значит – проститься? Вы куда-то уезжаете? – Владимир не ожидал от себя, что это известие так взволнует его, и старался держаться в тени беседки, невольно пряча лицо.
- Хочу вернуться в М-ск, где я выросла.
- Как же, это ведь по пути через Новгородскую губернию, где теперь самая холера. Никто вас не отпустит, да и карантины для того и расставлены.
- А я ни у кого спрашиваться не стану. А карантины – по-моему, нет на наших дорогах преград, которые нельзя было бы преодолеть с помощью определенной суммы. Ужасно звучит, я знаю. Это, пожалуй, первый случай, когда мне могут на что-то сгодиться деньги. Хотя, конечно, лучше бы у меня их не было, - ответила Евдокия и поняла, что снова проговаривается.
- У вас что-то случилось? Или вы... боитесь возвращения своего мужа? – решился спросить Владимир то, о чем начинал догадываться.
- Я поняла, что не люблю своего мужа, а значит, и бояться нечего, - Евдокия отошла в угол беседки и делала вид, что внимательно изучает дубовый листок, слетевший на парапет. Она понимала, что рядом с Владимиром ее желание ехать в М-ск становится все более нелепым. Что она не рассчитала своих сил и вовсе не представляет себе, как можно по доброй воле сейчас проститься с этим человеком. Она, наконец, начала понимать, что он знает о ней уже слишком много, и это ничуть не останавливает ее – наоборот, заставляет идти дальше. – Я боюсь показываться на глаза другому человеку, которому причиняю страдания.
- Это человек беспокоит вас?
- Нет, он слишком... он лучше меня. Единственное, что я могу сделать, это уехать, чтобы никто не мучился.
- Что ж, если вам непременно хочется вкусить тягот русской дороги и холерных карантинов, у меня есть одна мысль на этот счет, - Владимир старался держаться спокойно, а сам трепетал – он признался себе, наконец, что ему небезразлична эта женщина, и вот она доверяется ему, и вот, им, кажется, представляется случай еще сблизиться. – Помните, мы с вами недоговорили о море?
- Причем же здесь море? – поглядела на него Евдокия и тут же опустила глаза, – поняла, что отчаянно выдает себя – ее вдруг охватила какая-то сладостная дрожь, препятствовать которой не хотелось. Мысль об отъезде в М-ск пришла к ней, на самом деле, в борьбе с другим, не вполне осознаваемым желанием – чтобы Владимир разрешил ее противоречия, чтобы он забрал ее куда-нибудь от всех этих волнений.
- Когда я увидел, с каким восторгом вы слушали рассказ Жуковского о Петергофе и узнал, что вы никогда не видали моря – то счел своим долгом отвезти вас к нему. Думаю, дороги туда будет достаточно, чтобы вы отказались от поездки в полтысячи верст. Но также надеюсь, что она не будет столь несносной, чтобы вы начали проклинать меня вместе с морем.
Одоевский улыбался, унимая участившееся дыхание. На какой-то момент все для Евдокии сделалось будто бы снова легким и понятным. Впереди же было неведомое, спасительное, заключавшее в себе какую-то тайну. Ей казалось, что не она теперь приняла решение, а кто-то взял на себя этот труд. Она ободряюще поглядела на Владимира, который был заметно взволнован, и кивнула ему с благодарным соучастием.
* * *
Мокрая листва приятно холодила усталый лоб, но частые ветви деревьев порой резко ударяли по плечам. Когда заросли сгущались, приходилось невольно прикрывать глаза рукою, отпуская упряжь, под которой шагал выдохшийся конь.
Ветровский решил срезать путь через рощу и уже пожалел об этом, думая теперь, как выбраться отсюда. Дождь не прекращался уже несколько часов, и дорога, без того не самая благоустроенная, сделалась вовсе не проходимой.
Евдокия уехала, оставив дома странного содержания записку. Родители недоумевали, зачем, как и с кем их дочери вдруг понадобилось отправиться в Петергоф. Варвара Александровна была в смятении и не знала, что отвечать дачным знакомым. Николай Петрович догадывался, что здесь не обошлось без молодого человека, что часто навещал их в последнее время. Князь в очередной раз убеждался, что брак дочери с Павлом Мурановым был ошибкой, и горько осознавал собственную вину в том, что допустил ее. Евдокия, прежде во всем доверявшаяся родителям, совсем не делилась с ними переживаниями последнего времени.