- Князя в Твери я задержу, не беспокойся. Думаю, еще три недели он может не возвращаться. Надеюсь, за это время все встанет на свои места.
- Егор Ильич, спасибо тебе! Что бы я без тебя делал? Главное, что ты успокоил меня с Додо – что там князь, только бы она была жива и здорова. Девочка она взрослая, но этот ее поступок меня, признаться, удивил. Старый я дурак, позволил себя обаять какому-то князю Муранову вместо того, чтобы породниться с тобою. Как бы теперь все было хорошо, случись оно так...
- Что ты, Николай Петрович, - задумчиво отвечал Ветровский, глядя на дольку лимона в своей чашке, - разве прекрасное может быть так легко?
IV
Очередной карантин остался позади. Лошади отдохнули, и участок дороги, по которому ехал теперь экипаж, казался благополучнее обычного. То ли переменчивые тучи не успели пролиться здесь дождем, то ли почва была устойчивее, то ли просто Одоевский не обращал теперь внимания на неизменные рытвины и кочки.
Евдокия задремала и во сне склонилась к его плечу. Он старался дышать тише, но грудь что-то волновало; не знал, куда деть руки и, наконец, решился опустить ладонь на спину своей спутнице. «Совершенное дитя, - думал он, впервые внимательно разглядывая ее лицо так близко - Какая она княгиня – ребенок! Какой дикостью было отдавать ее замуж. Хотя, кажется, ей это не навредило. А, может, дело все в том, что она совсем не была в свете и потому способна мыслить самостоятельно. Муж определенно не имеет на нее влияния, но есть какой-то загадочный названый брат, с которым она теперь в разлуке. Я, наивный, думал, что смогу заменить ей его. Но нет, лучше быть ей чужим, чем братом. Что это со мной – может, меня так испортил свет, и я стал способен поддаться обычной страсти и еще и надумать невесть что вокруг самого простого предмета? Но я же видел красоту и более совершенную, встречал обхождение более утонченное, но никогда всерьез не увлекался ни тем, ни другим...»
Одоевский взглянул по привычке в окно и увидал там лишь свое отражение – за стеклом в темноте терялась бесконечная дорога. Вдруг в собственных чертах он будто нашел что-то новое, не замеченное прежде. Точнее, он помнил это выражение, но оно осталось где-то глубоко в юности, когда он еще мог легкомысленно проводить время, разглядывая себя в зеркало. Это было одно из любимых его отражений, в которых он находил свою подлинную, но не вполне проявленную сущность. В тонких и правильных чертах его проступало теперь что-то мужественное, напоминавшее о суровых изображениях Рюриковичей, от которых он считал свой род. Вдруг Владимир сделал гримасу и рассмеялся над собою. Слишком мальчишеским показался ему этот жест невольного самолюбования. Вспомнилось, насколько иначе его видят другие:
«La Madonna col bambino - семейственная картина: ее сиятельство с его сиятельством князем Владимиром Федоровичем (колорит заимствован у Иверской)»[ii], - смеялся друг Соболевский, гуляющий теперь по галереям вечного города. И правда – рядом с Ольгой, обладавшей более солидной внешностью и старшей летами, Владимир как-то терялся, будто еще худел и делался меньше ростом. Жена была хозяйкою в доме, потому что жили они во флигеле, принадлежавшем ее родственникам, она же принимала решения во всех мелочах хозяйственной и светской жизни, от которых Владимир убегал в свои кабинетные занятия. Нельзя сказать, что за пять лет супружества они стали совсем чужими – Ольга была умной, любезной женщиной, по-матерински заботилась о муже и, как могла, поддерживала его интересы. А ведь когда-то он всерьез влюбился в нее, услышав несколько приветливых слов и разглядев в них понимание, которое к своим двадцати двум годам почти отчаялся найти в другом человеческом существе. Но сейчас это казалось невероятно далеким, и Одоевский смотрел на того юношу из прошлого с умиленным и жалеющим снисхождением.
Он помнил себя неуверенным, одиноким подростком, который не знал радости вернуться домой – отец давно умер, его двенадцати лет отдали в пансион, а мать вскоре вышла за мелкого чиновника, оборотистого и не очень приятного человека. Новая родня постоянно давила какими-то дрязгами, долгами и хлопотами, от которых становилось душно. Возможно, он потянулся к Ольге во многом из-за этой тоски по самостоятельной жизни, и первое время наслаждался ее благами, пригретый в семействе Ланских. Теперь же, утвердившись на службе и получив первую и так много уже обещавшую литературную известность, он почувствовал, наконец, долгожданную независимость от своего детского прошлого, и вместе с тем пришло ощущение, что ему чего-то не хватает. Неужто это прелестное дитя, что спит теперь у него на груди, стало причиною таких раздумий?