Она знала редкую доброту и смиренность Софьи, ее всегдашнюю готовность помочь, развитое чувство долга и ответственности, выделявшие ее среди фрейлин. И в этом хрупком ребенке ей виделась способность любить, не каждому доступный дар любви-прощения, любви-сострадания. Императрица замечала, что Софья не дорожит вниманием и любезностью окружающих ее при дворе молодых людей, но сначала ей виделась в этом всего лишь неопытность юности. Но потом она начала понимать, что Софья создана не для блеска и пышности двора, не для того суетного счастия, к которому, казалось, приуготовила ее судьба, дав княжеский титул и богатейшее наследство. «Может быть, это излишняя вольность воображения, но эта девочка будет женою или великого, или несчастного человека», - записала она в своем дневнике.
Сейчас Александра Федоровна понимала, что никакие уговоры, никакие увещевания не помогут, что Софья не отступится от своего решения ни при каких обстоятельствах, и лучшее, что она может сделать - это помочь ей именно так, как она того ждет.
- Дорогая Софи, - начала государыня, - вы, наверное, думаете, что я сейчас начну отговаривать вас или пугать тяготами жизни, на которую вы готовы себя обречь. Но я не стану этого делать потому, что чувствую в вас силу. - Софья, охваченная порывом радостной благодарности, что вызвало в ней такое скорое понимание императрицы, вновь опустилась на колени перед нею. - Встаньте, ma chere, встаньте, - говорила Александра Федоровна, поднимаясь с кресел и приглашая Софью к чайному столику, - вам пока не за что меня благодарить. Сейчас я могу обещать только то, что поговорю с государем и постараюсь убедить его.
- Я не смела надеяться, ваше Величество, - проговорила Софья, безудержную радость которой сменило смущение перед этой неожиданной милостью.
- Оставьте, Софи, давайте поговорим по душам, без этих нелепых условностей, - говорила императрица, сама разливая чай и протягивая девушку маленькую кружечку китайского фарфора, - прошу вас, не прибавляйте к каждой фразе «Ваше Величество».
Тепло от кружки чая в руках, участливый голос императрицы и ее мягкий ободряющий взгляд рассеяли смущение Софьи, подарив ей ощущение почти материнского тепла и заботы, которой она совсем была лишена. Девушка кивнула на слова императрицы и, как бы в подтверждение этого, проговорила просто «Merci», принимая кружку из ее рук.
- Вы любите этого человека? - сразу, как поняла, что Софья готова к ответу, спросила императрица.
- Люблю, Ваше… - начала княжна и запнулась. Легкий укор в глазах императрицы быстро сменила прежняя приветливость, и, ободренная ею, Софья продолжала - Люблю. Хотя он не муж мне, не жених даже. Он не осмеливался просить моей руки, сознавая, в каком положении находится. Но поверьте, он не виноват - в тот день, даже в тот злополучный декабрь его не было в Петербурге, а это общество… он был так молод, неопытен… увлекся.
Софья говорила пылко, с той несвязною страстностью, которая обыкновенно обладает наибольшей силой убеждения. Александра Федоровна глядела в ее худенькое, не отличавшееся особою красотою лицо, что сейчас было почти прекрасно, восхищалась этой девочкой, которой едва исполнилось семнадцать, и знала, что в этом хрупком существе хватит мужества на избранном ею пути.
* * *
Императрица вертела в руках собственный миниатюрный портрет, отделанный чрезвычайно просто, в резной деревянной рамке. Он был заказан ею несколько дней назад и, как все высочайшие заказы, выполнен скоро, всего за двое суток. Предназначался портрет в подарок Софье, для которой государыне удалось получит разрешение на выезд в Сибирь.
Александра Федоровна просила мужа позволить княжне разделить участь недавно осужденного, а сама так не хотела отпускать Софью. Прежде всего, она жалела этого болезненного ребенка, добровольно обрекавшего себя на жизнь, полную лишений и страданий, сознательно отказавшегося от благополучия и довольствия, которое было обеспечено рождением и близостью ко двору. Но императрица понимала, что истинное счастие она обретет только там, став женою каторжника. Она подпишет отказ не только от привилегий дворянки, но и всех человеческих прав, что сделает ее жизнь среди преступников еще опасней, ее слабое здоровье долго не выдержит тех условий, в которых придется существовать, родит детей - они не смогут даже носить ее фамилии.