За ночь остатки вчерашнего снега почти растаяли, лишь на редкой городской траве кое-где виднелись его небольшие островки. Из-за этого сделался гололед на улицах и набережных, во многих обманув зародившуюся надежду на установление снежного пути.
Небо просветлело совсем, когда от особняка Мурановых на набережной Фонтанки в разные стороны разъехались экипажи. Первый - щегольская карета с княжеским гербом на дверце и двумя гайдуками, направился к Лебяжьей канавке, второй - просторный, но самый обыкновенный дормез - к городской заставе. За ним следовала небольшая коляска.
Настроение князя Муранова, ехавшего к месту службы, в департамент министерства внутренних дел, было испорчено окончательно. Его омрачила утренняя сцена прощания с сестрой (князь был совсем не любителем подобных сцен), но что еще более раздражало, если не сказать - приводило в ярость, так это сознание собственного бессилия перед сложившимися обстоятельствами. Жена, от которой Павел ждал беспрекословного повиновения во всем, да что она - даже тетушка - от нее уж он никак того не ожидал - все, словно сговорившись, вступились за безрассудное решение Софьи. И та часть наследства, которая, как предполагал князь, должна была составить его сестре блестящее светское положение и выгодное замужества, теперь пойдет на жизнь этого проходимца Рунского! От этого просто нельзя было не прийти в отчаяние.
Просторный дормез был устроен для дальнего путешествия со всею тщательностью и заботливостью, на которую были только способны Евдокия и Вера Федоровна, помогавшие собираться Софье. Внутри все было выложено мехом, а сложенные друг на друга пуховые одеяла и подушки возвышались до потолка. Многочисленные узлы с теплыми вещами вполне могли бы заменить их собою, но Вера Федоровна настояла на том, что «непременно надобно Софьюшке взять подушек на лебяжьем пуху». Добираться было решено на собственных лошадях, что предусматривало частые остановки на станциях и ночевки, но все же в карете было устроено просторное спальное место. Любимые книги, перья и бумага, рукоделия - все было приготовлено для того, чтобы длительное и тяжелое путешествие прошло для Софьи как можно легче и приятнее.
Евдокия намеревалась проследовать за нею до первой остановки, которая потребуется для смены лошадей, но Софья возразила, сказав, что свежие лошади могут не останавливаться много верст пути, и уговорила невестку проводить ее только до заставы, после чего уехать обратно на посланной следом коляске.
В эти последние несколько дней Евдокия и Софья, почти не знавшие друг друга, очень сблизились - причиной тому, кроме внезапного решения княжны, было и то, что обе они, каждая по-своему, очень любили одного человека.
- Я постараюсь добиться свидания или хотя бы передачи письма - это должны разрешить перед отъездом, - говорила Евдокия Софье, глядевшей в окно кареты, где уже вставали очертания Ильинской церкви - они подъезжали к окраине Петербурга. Софья ничего не ответила, только благодарно подняла глаза. - Даже если не удастся этого сделать, - продолжала Евдокия, - мне не станут отказывать хотя бы в том, чтобы передать ему на словах… неважно, как, но я дам ему знать, что, приехав к месту своего заключения, он найдет там тебя, - убежденно закончила она.
- Обратись к государыне, - проговорила Софья, - у нее доброе сердце.
- Ты права, я обязательно буду просить аудиенции, - проговорила Евдокия и посмотрела за окно. Впереди виднелись полосатый шлагбаум и будка петербургской заставы. Софья, не глядя в окно, догадалась по глазам Евдокии, что сейчас им должно будет проститься.
- Евдокия, - обратилась она к невестке. Несмотря на небольшую разницу в возрасте, Софья почему-то считала ее очень взрослой и называла полным именем, - расстанемся здесь, до заставы.
Евдокия повернула лицо в сторону Софьи, и тотчас же их соединило пылкое родственное объятие. Не сестру нелюбимого мужа, но жену брата обнимала Евдокия, почти с материнской нежностью повторяя:
- Я буду писать вам с каждой почтою… и посылки, как смогу чаще… не забывай своей сестрицы, дорогая, - слезы окончательно прервали ее речь, когда, подняв глаза, она встретила взгляд говорящей:
- Как же - ни я, ни он - никогда.
- Ты счастливая, Софья, счастливая, - странно изменившимся голосом проговорила Евдокия, уже поднимаясь и подходя к выходу и, словно очнувшись, добавила, - берегите друг друга.
- Прощайте, барыня, - неожиданно послышалось в установившейся тишине. Это был голос Лизы, крепостной девушки, очень привязанной к Евдокии, которую она попросила ехать с Софьей, - знала, что та сможет действительно облегчать ей существование. Евдокия знала и о том, что без Лизы ей некому будет доверить передачу писем Одоевскому.