- Лиза, ты теперь свободна, но помни, пожалуйста, обо всем, что я говорила тебе, - произнесла она и, встретив преданные глаза девушки, попросила остановить карету, уже подъехавшую к заставе. - Прощайте, - уже стоя на подножке, проговорила Евдокия и, услышав ответное «Прощайте», слившееся из двух голосов, спустилась и захлопнула дверцу.
Она стояла в беззвучном рыдании и, не замечая слез, катившихся по лицу, молилась и крестила удалявшуюся карету, которая, немного задержавшись на заставе, последовала за пределы Петербурга, постепенно превращаясь в едва различимую точку. Вскоре и эта точка скрылась из виду, а Евдокия все стояла и, молясь о своей бедной сестрице, думала, что та много счастливее ее самой.
IV
Небольшая гостиная двухкомнатной фрейлинской квартирки на четвертом этаже Зимнего дворца была освещена. Александра Россети сегодня была свободна от дежурства и могла принимать гостей. И сейчас рядом с нею сидела Евдокия, пришедшая как раз вовремя. Проводив Софью, она сразу же поспешила в Зимний, не уведомив Россети даже предварительной запиской и, к своему счастию, узнала, что сегодня подруга может ее принять.
Всегда внимательная к горестям близких, Александра расспрашивала Евдокию о Софье, к которой за время пребывания княжны при дворе не могла не привязаться.
- Мы хотели устроить ей что-то вроде прощального вечера, - говорила Россети, - фрейлины все загорелись этим желанием, но я проявила излишнюю осторожность, сказав, что государь не обрадуется, узнав об этом.
- Это вовсе не излишняя осторожность, Александра. Государь и без того с большим недоверием относится ко всему, что напоминает о восстании. И, несмотря на то, что он оказался так милостив к Софье, мне нелегко сейчас обращаться со своей просьбой, - проговорила Евдокия и замолчала в ожидании вопроса.
- Какой просьбой? - повернулась от окна Россети, удивленно вскинув глаза.
- Мне необходимо видеть его, Рунского - перед отъездом свидание должны разрешить. Мне нужно знать, как ты думаешь, Александрина, - поднимаясь и подходя к Россети, говорила Евдокия, - я могу обратиться к государыне? - К государыне? - переспросила Александра, вновь оборачиваясь от окна, к которому отчего-то стремился ее взор, - конечно же, к государыне, - неожиданно и быстро проговорила она, и глаза ее загорелись. Россети, последние несколько дней ощущавшая новый прилив неотступной и глубокой тоски, больше всего сейчас хотела как-то отвлечься. Она порывисто взяла Евдокию за руку, торопливо говоря, - пойдем к государыне прямо сейчас, она обязательно поможет…
- Ты уверена? - подняла Евдокия сомневающийся взгляд, но, встретив в глазах Россети соединение пылкости и уверенности, сама чувствуя потребность верить в возможность этой встречи, она подошла к двери, увлекая подругу за собою.
* * *
Александра Федоровна в своем кабинете провожала Василия Андреевича Жуковского, с которым до того проговорила все три четверти часа.
- Сейчас будет бить шесть, Ваше Величество, - поднимался с кресел Жуковский - не будем заставлять вашего сына ждать. Хотя едва ли его императорское высочество с большим нетерпением ожидают урока российской словесности, - с улыбкой прибавил он, кланяясь императрице. Выходя из кабинета государыни, Жуковский едва не столкнулся в дверях с Евдокией и Россети.
- Василий Андреич! - радостно приветствовала его Александра.
- Здравствуйте, - произнесла Евдокия, склоняясь в реверансе. Жуковский с неизменным кротким выражением лица поднял на девушек глаза. Некоторое, пусть едва заметное, смущение все еще продолжало охватывать его при встречах с Россети.
Их связывала долгая, крепкая дружба, но со стороны Жуковского когда-то возникли и более нежные чувства. Он долго пребывал в нерешительности, скрывая их под личиной приятельской короткости, но… - Правда ли, что Жуковский сделал вам предложение, и вы ему отказали? - спрашивал Россети Пушкин,
- Что ж, это совершенная правда, у меня такая сильная братская дружба к Жуковскому, что мне было бы невозможно выйти за него замуж, - отвечала она.
- Причина отличная и крайне важная, - грустно улыбнулся Пушкин, - дружбу зовут любовью без крыльев. Отсюда не следует, что всякая любовь должна улететь, но она реет над землей. Любовь еще может превратиться в дружбу, но дружба не превращается в любовь, по крайней мере, таково мое мнение. Любовь - симпатия особого рода и часто без видимой причины. Дружба вызвана причиной, которую можно анализировать. Жуковский говорил мне, что со времени вашего отказа вы стали еще большими друзьями, это делает честь вам обоим.[3]