* * *
- Саша! - почти вбежала она в гостиную, - я увижу его! Какой ангел государыня, как добра она! - радостно говорила Евдокия, опускаясь в кресла подле Россети.
- Я была уверена, что так оно и будет - государыня никогда не оставит без помощи, даже в таком случае, как твой. Когда же ты сможешь видеть господина Рунского?
- Как раз об этом я и хотела спросить у тебя, - проговорила Евдокия и, встретив удивленный взгляд Александры, рассказала ей об ответе императрицы на ее просьбу.
На мгновение какое-то озорное лукавство мелькнуло в больших черных глазах Россети, но тотчас же они подернулись задумчивым спокойствием, и после слов Евдокии она тихо, но уверенно проговорила:
- Кажется, я знаю, как тебе помочь…
* * *
В сером полумраке лазаретного нумера едва проглядывали его очертания. Весь слабый свет ночника с постным конопляным маслом был обращен на конверт, что держал в руках сидящий на кровати человек. Лица его не было видно, тусклые лучи освещали лишь надпись на конверте: «Евгению Васильевичу Рунскому от княгини Евдокии Николаевны Мурановой» - знакомым крупным почерком, и внизу - «заключенному №14», - было отмечено комендантом. Эта приписка не могла омрачить радости получившего письмо - впервые за последние несколько месяцев заключенный №14 почувствовал себя Евгением Рунским.
Это был первый привет из внешнего мира, полученный им после полугодового одиночного заключения в Петропавловской крепости. Рунский долго не открывал письма, рассматривая конверт, как что-то необыкновенное, снова и снова перечитывая эти две строчки адреса, чувствуя в руках приятную тяжесть. Наконец, он распечатал его и, достав несколько вложенных один в другой крупных листов бумаги, развернул их. Еще несколько мгновений поглядев на огонь лампы, Рунский опустил глаза к письму и начал читать:
«Дорогой брат - обращаюсь к тебе так в надежде, что не потеряла права называться твоею сестрой - ты поймешь немного после, отчего я пишу так. Мне позволили написать тебе - это значит, что скоро нам должно будет проститься, возможно - навсегда. Знаю, что болезнь твоя задержала отъезд, и непрестанно молю Господа об улучшении здоровья твоего, но не имею более никаких известий. Позволят ли тебе ответить? - Едва ли, и я не смогу даже узнать, дошли ли до тебя теплые вещи. Мне столько нужно рассказать тебе - мысли непрестанно кружатся в голове, то сплетаясь, то расплетаясь между собою, одни исчезают, и, пока я мучительно вспоминаю об них, возникают другие, и так без конца. Но я напишу сперва о той, о ком ты скорее хочешь узнать, и без малейшего промедления: знай же - Софья на пути в Сибирь! Едва узнав о вынесении приговора, она упала к ногам государыни - сегодня утром я проводила ее до заставы. Не нужно многих слов, чтобы говорить об этом, встретившись с Софьей, я уверена, ты поймешь ее и без них. Единственное, что мне известно - местом изгнания вашего будет Петровский завод, путь до него занимает около трех месяцев. Софья не стала дожидаться снежного пути в желании как можно скорее видеть тебя и предполагая, что ее путешествие будет много продолжительнее твоего. Я молюсь и о том, чтобы снег поскорее выпал, тогда, возможно, вы прибудете почти одновременно, и ожидание, в котором вы жили все эти месяцы, сменится, наконец, радостью встречи.
Для меня же теперь ожидание составляет всю жизнь или, правильнее сказать, существование, ибо жизнь я узнала теперь благодаря одному человеку. Если я назову его имя, оно мало что скажет тебе, но ты знал его брата, говорил мне о нем, об Александре Одоевском. Я знаю, ты не обидишься - это первый человек, который мне ближе тебя: то родственное чувство, что соединяет нас с тобою, между ним и мною настолько сильно, что мы часто предупреждаем мысли друг друга (еще представь: с ним, как и с тобою, мы всегда говорим только по-русски). И кроме этого, что могло бы оставить наши отношения такими же, как между тобою и мною, во мне необъяснимым образом возникло то, что обыкновенно называют любовью - жажда слиться с ним не одной силой мысли, полностью, стать его частью. Я замужняя женщина, он тоже несвободен, мы добровольно обрекли себя на страдания без малейшей надежды, мы не пытались даже как-то противостоять этим чувствам…
Постарайся понять меня - если не у тебя, то где мне искать понимания? Ты всегда был самым близким мне другом, ты единственный, кроме сестры моей, кому я смогла открыться, наконец, я люблю тебя, как родного брата - думаю, надежда моя не совсем бесплодна?