* * *
- Зачем такой жестокий сон, Господи... - произнесла Евдокия, увидев, за кем закрылась дверь. Он подошел ближе, присел у изголовья, но она упорно не хотела верить своим глазам. И лишь когда к ее лицу приблизились прохладные руки, которых ей так мучительно не хватало, к Евдокии пришло осознание, казалось, невероятного.
- Как же, родной?.. – сквозь поцелуи спрашивала она, - еще закат, служба ведь не закончилась?
- Твой отец, он позволил нам встретиться… как же холодны твои руки, - пытался согреть их дыханием Одоевский.
- Папенька, - почти не удивилась Евдокия, - я знала, что он поймет… Я так рада, что ты здоров - столько волновалась из-за этих морозов.
- Тогда представь, каково мне было узнать… - начал Одоевский.
- Полно, дорогой, я уже совсем поправилась. Хотя первые два дня было действительно плохо, - проговорила она и протянула Владимиру недавние стихи.
- Что за прелесть, как жаль, что «Северные цветы» уже печатают, - через минуту произнес Одоевский.
- Причем здесь «Северные цветы»?
- Неважно, - Одоевский пока не хотел открывать Евдокии, что послал ее стихи в альманах.
- Как же неважно? Ты, кажется, собирался напечатать там «Пиранези»?
- Да, он будет там. Пушкин обещал. А знаешь, мне больше нравятся те твои стихи. Они радостные. Взгляни - и сейчас снег идет, - Евдокия подняла взгляд, - и ты склонилась ко мне на колени.
На фоне уже потемневшего неба мелькали небольшие, но частые снежинки. Под окнами проехал экипаж. Евдокии показалось, что она узнала карету отца.
- Только сейчас - не утро, - проговорила она.
- Поверь, когда-нибудь взойдет и наше утро, - ответил Одоевский.
Весело залился дверной колокольчик, послышались суетливые шаги и голоса в передней.
- Папенька приехал, - не зная, радоваться ей или печалиться, произнесла Евдокия.
- Два часа…не может быть! - удивился Одоевский.
- «Счастливые часов не наблюдают» - Грибоедов был прав!»
- Ты была счастлива? - в надежде он поднял к себе ее лицо.
- Я и сейчас счастлива. И завтра буду, потому что смогу сказать, что через день увижу тебя.
- Мне следует поучиться - совсем не умею радоваться, когда тебя нет со мною, - произнес Одоевский.
- А когда играешь - разве ты не счастлив? - спросила Евдокия, искренне удивившись.
- Нет - потому что ты не слышишь меня.
- Как только мне разрешат встать с постели - обещаю, я буду приходить слушать тебя.
- Сквозь «холодный камень»?
- Да, - горько усмехнулась Евдокия. Это выражение ее голоса всегда рождало в нем какое-то странное смешение чувств отчаяния и надежды.
- Милый мой ребенок, я обещаю тебе, когда-нибудь между нами не будет этой стены.
- Я почему-то тоже верю в это, - спокойно, словно прося и его быть спокойнее, проговорила Евдокия. - Самое главное, что между нами нет других стен, кроме этой, каменной.
- Не было никогда… и не будет, - произнес Одоевский - Через два дня, в половине четвертого, я буду ждать тебя на углу Дворцовой. Мы встретим рассвет вместе, - говорил он, накрывая ее одеялом.
Владимир не ждал и не произносил более никаких слов - все было во взгляде и последнем поцелуе, сорвав который, он, не оглядываясь, вышел из комнаты.
* * *
Первые дни календарной зимы прошли для Евдокии неожиданно быстро и почти незаметно. По-детски обрадовавшись разрешению встать с постели, она тотчас велела поставить в своей комнате большой дорожный сундук и начала укладывать вещи для Рунского. Почти все место заняла теплая одежда - самое необходимое, но удалось вместить и запас письменных принадлежностей, и несколько томов «Истории Государства Российского» Карамзина - любимого чтения Рунского. В один из них Евдокия вложила конверт с небольшой суммой денег, которой она располагала, в другой - письмо от генерала Горина. На недавнем фрейлинском празднике Евдокия попросила каждую из знающих Софью девушек написать ей по несколько строк на память и вернулась домой с объемным письмом в четыре листа. А потом еще Надина Ветровская передала от себя личное послание для лучшей подруги.
Евдокию больше не тревожило то чувство неизвестности, что охватило ее после отъезда в Сибирь доверенной служанки Лизы - Николай Петрович согласился быть посредником в переписке дочери с Одоевским. Уверенность в том, что она сможет постоянно получать известия от Владимира и отвечать ему, наполняла Евдокию отрадным чувством необыкновенной легкости, которое незаметно давало и надежду на лучшее.