Первым, что она передала Одоевскому через отца, была небольшая записка: «Владимир, не обижайся, но мне будет спокойнее, если я напомню тебе о посылке для Александра. Сегодня вечером я смогу спуститься послушать тебя во флигель - будь в кабинете, когда только сможешь, я буду ждать тебя с восьмого часа пополудни».
В тот вечер, впервые за долгие несколько недель, Владимир играл столь вдохновенно. Он давно не испытывал того невыразимого чувства, что охватывало его при игре; в последнее время музыка давала ему некоторое утешение, но не более. Лишь сейчас, зная, что Евдокия рядом, что она, благоговейно ловя каждый звук, представляет себе движения его рук, выражение его лица, Владимир смог на мгновения забыть обо всем. Он будто сам сделался музыкой, которая, образовав густое облако над клавишами фортепьяно, перерастала стены, вырывалась из окон, летала под небом, достигая самых звезд, и, наконец, в изнеможении таяла дымкою в ночном морозном воздухе.
VII
Ночь на пятое декабря выдалась неожиданно ясной и теплой. Сильные и продолжительные морозы утихли. Снег не шел, но и не таял, ни луны, ни звезд не было видно; какое-то спокойствие и благость были разлиты в неподвижном воздухе. Эта ночь, казалось, замерла в ожидании чего-то. Но сейчас это чувствовали только двое.
Дом Озеровых на Мильонной давно погрузился в сон. Евдокия, тепло одетая, сидела у окна гостиной первого этажа, недалеко от передней. Она глядела то на ночное небо, то на часы, на которых сейчас было три четверти второго, то на восьмой том «Истории» Карамзина, наполовину разрезанный.
А в особняке Лавалей на набережной Фонтанки все было освещено и дышало веселым оживленьем. Огромная парадная лестница, по которой непрестанно поднимались и спускались люди в ливреях с графскими гербами, вела к переполненной и душной бальной зале. Там холодно сияли лица и бриллианты, в однообразном кружении взвивались дамские локоны и уголки мужских фраков, сплетались руки, плелись искусные речи, в которых то ли заключались сделки, то ли решались чьи-то судьбы. Подобные жар и суета царили и по другую сторону лестницы, где пылали печи и кипели котлы с кушаньями, а во льду стояли лучшие вина, где все искусство употреблялось только для поднятия наверх, чтобы угодить изысканным вкусам гостей бала.
Пройдя первые два танца с женою и предоставив ей свободу выбирать других кавалеров, Одоевский облегченно вздохнул и отошел к окну. Наконец он смог отделиться от этой толпы, откуда веяло одновременно нестерпимым жаром и леденящим холодом. Жадно дыша свежим, почти теплым воздухом, пробивавшимся сквозь полураскрытую форточку, Владимир взглянул на часы. Стрелки показывали ровно три часа ночи.
Медлить было нельзя, и он, вновь вмешавшись в движущуюся толпу, быстро отыскал Ольгу Степановну – она не танцевала, утомившись и присев в кресла подле хозяйки дома. Ничего не говоря, Одоевский коротко кивнул головою и поспешил к лестнице.
- Отчего же нас покидает князь? - спросила графиня Лаваль.
Владимир не останавливал шага и слышал за спиной голос жены:
- Вы знаете, конечно, об Александре Ивановиче – у Владимира появилась возможность…
Конечно, Александра Григорьевна догадалась обо всем без лишних слов. Ведь именно из этого дома шесть лет назад она провожала свою дочь, Катерину Ивановну Трубецкую, первую из женщин, последовавших в Сибирь.
Гул толпы остался далеко за спиною, когда Одоевский торопливо надевал поданную лакеем шубу. Держа в руках шапку, он сбежал по высоким ступеням парадного крыльца и, скоро отыскав свой экипаж, приказал на Дворцовую набережную. Тусклые городские фонари да небольшой каретный освещали путь по пустым улицам ночного Петербурга. Иногда попадались навстречу шумные компании молодых кутил, но это было понятно только по затихавшим позади голосам – четверка лошадей как могла быстро несла карету к назначенному месту. Кучер то и дело погонял по просьбе Одоевского, в нетерпеливом трепете глядевшего в окошко. Наконец, показалась ледяная поверхность спящей Невы и силуэт Зимнего, некоторые окна которого были освещены. Казалось, в несколько мгновений промелькнула перед глазами чугунная решетка набережной, ясно вычерченная на белом фоне, и вот уже долгожданный поворот к Мошкову переулку. В радостном волнении Одоевский издалека заметил дожидавшуюся на углу карету и приказал остановиться. Спрыгнув с подножки, он приблизился к дверце и сразу распахнул ее. Кучер Озеровых был предупрежден и спокойно оставался на своем месте.
- Надеюсь, я не заставил тебя долго ждать, - произнес Одоевский нетвердым от радости голосом.
- А разве это не счастие – ждать тебя и быть уверенной, что ты вот-вот придешь? - послышался ответ. За ним последовал легкий шорох, лицо Евдокии выступило из темноты. Владимир порывисто приблизил ее к себе долгим поцелуем.