- Ну же, Озерко, - назвал он ее детским прозвищем, - не будь озерком из слез, ты сильная, перестань раскисать, - твоими заботами я теперь здесь, рядом, в тепле и покое, а мог бы идти по этапу... да не дрожи ты так. Давай лучше поговорим, как в старые времена. Евдокия постаралась унять слезы и попросила Владимира дать ей воды. - Теперь я тебя узнаю, - улыбнулся Рунский.
* * *
Обыкновенный декабрьский рассвет - светлеющее небо, гаснущий месяц и постепенно растущая золотистая полоска на востоке – застал всех остановившихся в станционном домике еще спящими. Фельдъегеря, один из которых оглашал комнату громким храпом, дремали в креслах подле столика, на котором помещались пустая бутылка, стаканы и остатки закусок. Одоевский, прислонившись головою к стене у самой печки, слегка пошевелился во сне, уронив лежащие на подлокотнике экземпляр «Евгений Онегина», нумер «Северных цветов» и небольшую записку его руки: «Дорогой Александр, – писал Владимир брату – человек, передавший тебе это письмо, за несколько часов стал мне почти родным; прошу, прими и ты его, как брата. Ты все узнаешь из его слов и другого письма, что содержится в собранной мною посылке. Любящий твой брат, Владимир Одоевский».
Евдокия, не до конца проснувшаяся от звука падения, приоткрыла глаза. Было по-утреннему холодно, но сон пока не хотел отступать, и она, еще крепче прижавшись к плечу Владимира и спрятав руку в его рукаве, вскоре снова уснула.
Первым проснулся Рунский и поспешил вернуться на прежнее свое место. Он сделал это вовремя – вскоре один из фельдъегерей разбудил другого, и тот пошел справляться о лошадях.
Через несколько минут, склонившись под низким потолком станционной избы, Евгений бросил последний взгляд назад. Он оставлял дорогое ему существо с выражением умиротворенной уверенности на лице – уверенности в том, чью руку она держала сейчас в своей. За прошедшую ночь это чувство передалось и ему. Но, садясь в карету, которой следовало везти его к месту бессрочного изгнания, Рунский чувствовал себя много счастливее того доверчивого ребенка, что безмятежно спал на груди самого дорогого для него существа.
VIII
31 декабря 1831 года
- Додоша, взгляни! - Прасковья вбежала в комнату сестры, - какое платье мне папенька подарил!
Облаченная в полувоздушное одеяние светло-зеленого цвета, распустив волосы, она босиком кружилась по паркету и напоминала не то сильфиду, не то лесную нимфу.
- Ты всегда прекрасна, Пашенька, что ни наденешь, - отвечала Евдокия. - Но неужели ты решила изменить нашему обычаю и получить подарки сегодня? Зачем же я отпросилась у Павла Сергеевича?
Прасковья рассмеялась:
- Будто бы ты для того только здесь, чтобы завтра вместе со мною найти заветные свертки! Конечно же, я не думала ничего переменять. Все подарки мы, по старинной традиции, найдем завтра, а платье это мне papa сегодня подарил, чтобы я его надела… я в нем теперь же поеду с визитами - к Инбергам, к княгине Раменской, - устав кружиться и присев на край кровати Евдокии, говорила Прасковья, - А ты отчего не собираешься? - воскликнула она, заметив, что сестра не одета.
- Передай, пожалуйста, всем мои искренние поздравления и извинения, - сама понимаешь, я не могу никуда ехать в таком состоянии, - произнесла Евдокия.
Ей с самого утра сделалось нехорошо от волнения. Сегодня вечером княгине предстояло впервые переступить порог дома Одоевских с официальным визитом – приветствовать его жену, улыбаться, поддерживать беседу. Она боялась, что не сумеет вполне владеть собою, и это может невольно навлечь подозрения и поставить под угрозу их с Владимиром тайну. Но отказаться от возможности видеть его, быть рядом в этот праздничный вечер, что с детства был для нее одним из самых радостных в году, она не могла.
- Тебе не стало лучше? - встревожилась Прасковья, склонившись к лицу сестры, - бедняжка, ты вся горишь. А как же сегодняшний вечер?